Пуля для депутата - Алексей Рыбин

— А чего их ловить? Они все на виду. Иди да бери. Да заявления вот от вас нет. Так что… Нет заявления, нет и преступления. Когда вас брали, там, на улице, уже не было никого. И свидетелей не имеется. Такие дела, Николай Николаевич.

— Ну?

— Что — «ну»?

— Мне-то что теперь делать?

— Что делать, что делать… Надо правду рассказывать, Николай…

— Да что вы все, ей-Богу: «Правду, правду»? Какую правду? Отметелила нас гопота уличная, и все дела. Вот она — вся правда!

— Вся, да не вся.

— А что еще?

— Вот, хочу спросить, что за интерес у тебя, Максимов, к ресторану этому…

— Какому ресторану?

— А ты не понимаешь? — Опер хитро сощурился, и в его мутных глазах промелькнуло что-то похожее на интерес.

— Не понимаю, — пожал плечами Максимов.

— Бывший твой собственный ресторан.

— Что значит — «мой бывший»? У меня никогда в собственности не было ни ресторанов, ни столовых…

— Ладно. Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Нет.

— Да перестань ты, Боже мой!.. В камеру, что ли, тебя отправить, действительно? Ты забыл, поди, кто ты такой есть сейчас.

— А кто я есть сейчас? По-моему, тот же, кем и всегда был.

— И кем же ты себя считаешь, Николай Николаевич? Расскажи, если не секрет. А потом я тебе расскажу, что мы о тебе думаем.

— Пожалуйста. Максимов Николай Николаевич, как вы изволили уже заметить. Бывший преподаватель физики, бывший безработный, бывший ночной администратор ресторана «Пальма». В данный момент… В данный момент ищу работу по специальности. Вот, кажется, и все.

— Ой-ой-ой! — протянул опер. — Как ты просто все объяснил — заслушаешься. Просто ангел Господень.

— Ангел — не ангел, а что есть, то и рассказал. А вы как думаете?

— А мы думаем, что ты, действительно, был преподавателем физики… Опер заглянул в какие-то бумаги, листы которых полностью закрывали поверхность стола. — На хорошем счету… Подавал надежды… В институте еще, я имею в виду. Самбист… Опер взглянул на Максимова оценивающе. — Так… Самбист… КМС… Чемпион города… Ого!

— Среди преподавателей, — пояснил Максимов. Он пристально рассматривал опера. Звали его, как Максимов выяснил в самом начале беседы, Борисом Ефимовичем, и внешность у него была вполне семитская.

«Впервые вижу опера-еврея», — думал он, вполуха слушая разглагольствования мента. — Как он здесь очутился? Не резон с его внешностью и национальностью «на земле» работать. Ему бы адвокатом быть, большие деньги зашибать… Да, ему бы это пошло. А то — ментяра… Позор семьи! Наверное, неудачник. Да еще и пьющий».

Опер перехватил изучающий взгляд Максимова, усмехнулся и продолжил пересказывать по бумагам жизненный путь своего визави:

— А вот дальше начинаются куда более интересные вещи…

«Плети, плети, капитан. Может, майором станешь… — комментировал мысленно Максимов. — Что он ко мне прицепился-то? Чего ему надо? Ох, не нравится мне вся эта байда!»

— …Связались вы, — переходя на более официальный тон, излагал опер, — Николай Николаевич, с нехорошими людьми.

— Это с кем же?

— Да вот — с господином Серовым по кличке Писатель. Дюк — был еще и такой персонаж. Не помните?

— Почему же? Помню. Я в ихнем ресторане и работал как раз. Здесь, неподалеку. «Пальма» называется. Я же в самом начале говорил…

— Ну да, конечно. И, разумеется, в делах Серова-Писателя вы не участвовали?

— Послушай… Капитан Шульц! — Максимов смачно, с нажимом произнес фамилию опера (которая казалась ему какой-то анекдотической и мешала серьезно относиться к ситуации). Ты не можешь не быть в курсе, что меня уже допрашивали по этому делу. Что я в «Крестах» даже сидел. Под следствием. И что меня выпустили — за отсутствием состава.

— Вот здесь, Николай Николаевич, маленькая ошибочка вышла. Не за отсутствием состава преступления. Вы ошибаетесь.

— А в связи с чем? — в тон ему, с легкой иронией, задал вопрос Максимов.

— За отсутствием доказательств вашей прямой связи, вашего прямого участия в криминальной деятельности господина Серова. Ты же… — Шульц привстал, упер кулаки в стол и чуть наклонился вперед, приблизив свое лицо к лицу Максимова. — Ты же, Николай Николаевич, хозяином был в «Пальме». После смерти Писателя. Я все про тебя знаю!

— А раз все знаешь, то чего спрашивать? — равнодушно, игнорируя такой примитивный «наезд» переспросил Максимов.

— Что делал сегодня возле «Пальмы»?

— Так нет же «Пальмы» больше, — Максимов улыбнулся. — Мимо шли с приятелем, там теперь «Штаб» какой-то.

— Какая разница?! Что делал там? Что тебе нужно было? С Бурым что не поделил?

— С каким еще Бурым? — Максимов удивленно поднял брови. — Я не знаю никакого Бурого.

— Да? А что ты крутишься тогда возле его шалмана? И не один раз уже? И с Бурым ты знаком — не заливай мне тут!

— Не знаю я никакого Бурого, — повторил Максимов. — А в «Пальму» — да, заходили третьего дня. Или когда там, не помню… С какими-то там мужиками посидели, выпили. Может, там и Бурый этот был, да не представился. И нечего мне тебе сказать, начальник.

— А метелили тебя его ребятки! — крутя в пальцах карандаш, проникновенно сказал опер. — С чего бы?

— Да? Серьезно? Вот эта мелюзга?! Это «его ребятки» и есть? Силен, видно, этот ваш Бурый, раз такую армию содержит.

— А ты, Николай Николаевич, зря прикалываешься. Тебя-то, самбиста, они уделали. И дружка твоего… Поучили. А могли бы и замочить. Так что зря смеешься. Малолетки — они ведь страшная сила. Отморозки, мать их…

— Это мы знаем. Это мы понимаем. — Максимов помассировал разбитое колено. — Это мы уже почувствовали. А где, кстати, мой товарищ-то?

— В больнице.

— Ого! Что с ним?

— Понятия не имею. На Пионерскую отвезли.

— Ну вы даете! Куда возят с «пьяными» травмами? Зачем его туда — он же трезвый был?

— Куда отвезли, туда отвезли. Все! Короче, Максимов, давай иди домой. Вот тебе повестка… — Опер протянул ему клочок бумаги. — Завтра придешь. В двенадцать.

— Это еще зачем?

— А наша беседа не окончена, Николай Николаевич. Понравились вы мне. Хочу с вами поподробней пообщаться. Такой ответ устраивает?

— Устраивает… А вещички мои? Бумажник, телефон…

— У дежурного. Внизу. Телефон, понимаешь… Зажрались вы, Николай Николаевич. Вы ведь сейчас у нас безработный? Откуда на телефон башли-то?

— Остатки прежней роскоши, — серьезно ответил Максимов. — Все? Я могу быть свободен?