Месть в домино - Павел Амнуэль

— Послушайте, господин Форде, — медленно произнес Фридхолм. — Вы только что сказали: что-то здесь не так. Что? Хотите, я вам подскажу? Когда после спектакля хористы возвращали оружие, один из кинжалов показался вам слишком тяжелым. Но была паника, все торопились, вы думали в тот момент совершенно о другом и не обратили внимания. Сейчас вы об этом вспомнили, но тоже не можете сказать уверенно… Может, так и было, а может, это вам сейчас начало казаться. Так?

— Нет, — решительно сказал Форде. — Вовсе нет, майор. Я, конечно, не могу утверждать это под присягой. Но позавчера… нет, мне вовсе не показалось, что один кинжал был тяжелее прочих. То есть, я не скажу, что этого быть не могло, но… Нет, я совсем не это имел в виду.

— Тогда что же? — разочарованно спросил майор.

— Если бы я вспомнил… Нет, что-то было совсем недавно… Что-то, связанное с ключом. Мы ведь о ключе в этот момент говорили…

— Нет, не о ключе, — терпеливо сказал Фридхолм. — Мы говорили о том, что вор, он же убийца, мог сегодня вынести из театра украденный кинжал и выбросить его в…

— Да! Ну, конечно! Вспомнил. Этому негодяю не нужно было выносить кинжал из театра, вот что я хочу сказать! Сегодня утром увезли мусор… Мусор вывозят каждые три дня… точнее, дважды в неделю. Во внутренний двор въезжает мусоровоз, уборщики собирают мусор по всему театру в большие пластиковые мешки, а мусорные баки стоят во дворе, и когда приезжает машина, их опустошают.

— Вряд ли убийца выбросил кинжал в одну из мусорных корзин в театре, — покачал головой Фридхолм. — Большая вероятность, что…

— Зачем обязательно в театре? Он украл кинжал ночью, верно? Или рано утром? Машина пришла в начале восьмого. Он мог выйти во двор, бросить кинжал прямо в кузов… нет, это слишком высоко, мог не добросить или вообще попасться на глаза, попался бы обязательно… а вот спокойно опустить кинжал в один из больших баков, которые как раз собирались опорожнить… несколько минут — и все!

— Да, — вынужден был согласиться майор, — это возможно.

— Но это значит, — неожиданно округлил глаза Форде, до которого только теперь дошло, что своими показаниями он определенно обвиняет в убийстве кого-то из тех, с кем каждый день здоровался и кому, возможно, даже пожимал руку позавчера вечером, ту самую руку, которая буквально за несколько минут до того вонзила настоящий, а не бутафорский кинжал в спину живому человеку.

— Послушайте, майор, — у Форде неожиданно пропал голос, и он заговорил хриплым шепотом, — но тогда получается, что… что…

— Договаривайте, — сказал Фридхолм. — Вы, наконец, поняли? Убийца — один из тех шестнадцати хористов, у кого был в тот вечер не только свой кинжал, принесенный с собой, но и ваш, бутафорский, куда можно было спрятать настоящий.

— Но это все достойные люди!

— Конечно. Макбет тоже был достойным человеком, пока не взял в руки кинжал.

Интересно, — подумал майор, — отчего это меня понесло на классику? Может, место тут такое, что навевает? К тому же, у Макбета были совершенно иные причины. Что значит — иные? А какие причины были у убийцы Хоглунда? Уж точно не желание занять королевский трон!

Майор дернул головой, отгоняя нелепые мысли. Хотя… Почему-то же пришел ему в голову сейчас именно Макбет, о котором он не думал, не вспоминал много лет, с того времени, когда его заставили прочитать трагедию Шекспира, отчим заставил, потому что на семейной вечеринке юный Петер заявил, что терпеть не может классическую школьную литературу, такая нуднятина, мама покраснела, в гостях тогда были два преподавателя университета, сейчас Фридхолм и не помнил, что именно они преподавали, наверно, все-таки литературу, но, как бы то ни было, на другой день отчим приволок Петеру в комнату огромный том и сказал: «Прочитаешь и расскажешь. Иначе четыре воскресенья без катка». Знал ведь, за какой нерв потянуть! Ну и ладно, прочитал он тогда «Макбета», «Гамлета», «Ромео» с его подружкой… еще что-то… да, «Лира», и твердо тогда решил, что ни за какие деньги не пойдет смотреть эти пьесы в театр. И не ходил. Хотя, конечно, напрасно, но это понимаешь потом, когда вдруг оказывается, что без каких-то не полученных в юности впечатлений становится трудно жить, трудно принимать решения…

Фридхолм обнаружил, что уже какое-то время — может, минуту, может, больше — стоит перед Форде, переступая с носков на пятки, молчит и, похоже, только нагоняет страха на ни в чем не повинного человека.

— Где я могу получить список этих шестнадцати хористов? — спросил майор.

— У Зейды… госпожи Густавсон, помощницы режиссера, — ответил Форде все тем же свистящим шепотом.

— Спасибо, — сказал Фридхолм и пошел к двери. Не имело смысла просить старика не класть больше ключ на пожарный щит. Какая теперь разница?

Комнату с надписью «Густавсон, Зиммер, помощники режиссера» майор обнаружил в противоположном коридоре, пришлось пересечь сцену, пустую и гулкую в это время дня, можно было пройти и коридорами, но так, как объяснили ему, было короче. По дороге Фридхолм позвонил сержанту Бинкеру, обрабатывавшему сейчас на компьютере сотни полученных позапрошлым вечером показаний с целью выявить в них хоть какую-то систему, и попросил (нет, потребовал, приказал, хотя и был уверен, что сержант воспримет такой приказ именно как просьбу) выяснить, какой из городских мусоровозов вывозил мусор сегодня в начале восьмого со двора Национальной оперы, был ли этот мусор уже утилизирован, и если нет (вот счастье для сержанта!), то срочно этим мусором заняться, взять столько человек, сколько потребуется (можно подумать, что удастся наскрести больше трех), и найти бутафорский кинжал — в точности такой, какой лежит сейчас в криминологической лаборатории, попросите, Бинкер, чтобы кинжал вам показали перед тем, как…

Фридхолм постучал в дверь, услышал двойное «войдите» и обнаружил, что госпожа Густавсон в комнате не одна, там же развалился на диванчике мужчина, которого, не очень приглядываясь, можно было принять за великого Паваротти: та же необъятная фигура, та же борода с бакенбардами, и лысина похожая, и даже пот на этой лысине, хотя в комнате было совсем не жарко, а скорее даже очень прохладно.

— Майор? — вопросительно произнесла госпожа Густавсон, и только тогда Фридхолм ее узнал: естественно, он уже допрашивал ее той ночью, сорок три года, замужем, двое детей, в театре работает восемнадцать лет, в каждой поставленной здесь за это время опере есть большая доля ее участия (скорее, главная, если верить подтексту и намекам, которые она вкладывала в любую сказанную ею фразу).

— Доброе утро, госпожа Густавсон, — сказал Фридхолм, глядя, однако, не на помощницу режиссера, а на квази-Паваротти, рассматривавшего собственное отражение в одном из зеркал.

— Познакомьтесь, это мой муж Патрик, — сказала госпожа Густавсон. — Патрик, это майор… э-э…

— Фридхолм, городское управление полиции, расследую дело об убийстве Хоглунда.

— Бедняга… — пробормотал Паваротти… то есть Патрик и посмотрел, наконец, на майора, будто для этого надо было сначала быть представленным.