Светлый демон - Сергей Бакшеев

– Я не убивала ее!

– Девочка, слова преступника мало что значат.

– Преступника?

– Ты, может, забыла, что не первый раз здесь. А народ-то помнит. И большинство считает, что тебя зря выпустили.

– Я хотела спасти Ирину!

– И ты думаешь, тебе кто-нибудь поверит? Вспомни крики зрителей на суде.

Я дернулась, собираясь вскочить, но железный наручник лишь оцарапал кожу на запястье. Я задыхалась от беспомощности и обреченности.

– Что мне будет… за это?

– До суда посидишь в СИЗО. Потом – большой срок или… – Мосягин наклонился и процедил: – Скорее всего, тебя вернут под опеку доброго доктора Клыженко. На этот раз – навсегда. Уж он-то, а особенно его покусанный дружок очень обрадуются любимой гостье.

Червяк и Жаба. Мутный вихрь издевательств овладел сознанием. Организм, избавившийся от психотропных транквилизаторов, физически отторгал мерзкие воспоминания, но они лезли и лезли. У меня перехватило дыхание, перед глазами заплясали цветные пятна и рожи насильников, я не почувствовала, как грохнулась на твердый пол, вывихнув закрепленную руку.

Следующий раз на допрос к Роману Мосягину меня привели через два дня. Двое суток, проведенных в камере, стали для меня сущим адом. Сначала конвойные, якобы по ошибке, втолкнули меня в мужскую камеру. «Ошибку» исправили через пять минут, но с меня уже успели сорвать одежду, кинуть поперек шконки и выстроиться в очередь. Женское общество оказалась немногим лучше. Сокамерницы издевались надо мной, надзиратели смотрели на нарушения сквозь пальцы.

– Я вижу, у тебя синяки, – заметил Мосягин при новой встрече. – Опять голова закружилась и неудачно упала?

– Меня избивают в камере, – пролепетала я разбитыми губами.

– Старайся не падать в обморок, а то видок у тебя… – поморщился Мосягин, не замечая моей жалобы. – Итак, продолжим. Ты что выбираешь: колонию или психушку? Я могу посодействовать.

– Их четверо, они меня бьют.

– Это тюрьма, деточка, а не санаторий. До суда придется терпеть.

– Сколько?

– Месяца три.

– Я не выдержу.

– Но-но. Ты еще молодая, выдержишь. А потом лет десять-двенадцать в колонии и с чистой совестью на свободу. Сколько тебе будет? Слегка за тридцать. Будешь, правда, выглядеть на пятьдесят. Тоже неплохой возраст… Если, конечно, доживешь.

Мосягин встал, прошелся по тесному помещению, переступая с пятки на носок, словно разминал стопу, и неожиданно склонился надо мной. Расставленные пальцы впивались в стол, следователь превратился в грифа, терзающего беспомощную добычу.

– Но можно поступить иначе. Ты можешь выйти на свободу сегодня. Прямо из этой комнаты, не возвращаясь в камеру. По закону.

Я непонимающе уставилась на него.

– У меня есть два протокола осмотра тела утопленницы. В одном фигурирует клочок твоего платья, в другом – нет. От того, какой протокол я подошью к делу, зависит мое заключение. Или Жаркову убили и есть стопроцентная подозреваемая. Или пьяная бабенка сама свалилась с обрыва. Несчастный случай или самоубийство – для тебя уже не важно. Ты не при делах и на свободе. Как тебе такой вариант? – Мосягин говорил, как клевал. Его фразы ободряли и терзали одновременно. – Жаркова, конечно, сука, но не она главная сволочь. Вот кто изначальная причина твоих бед. Вот кто сломал тебе жизнь. – Он швырнул на стол фотографию мэра Марчука. – Если бы не это чудовище, ты была бы счастлива. У тебя была бы семья, ребенок, любимый муж. Ты была бы свободной и красивой. Но ты в тюрьме, тебя могут пихнуть в мужскую камеру, а могут избить и изнасиловать в женской. А он радуется жизни, доволен и богат. Ты имеешь жалкую похлебку, а он имеет весь город и продолжает творить зло!

– Вы хотите его посадить? – догадалась я. – Нужны мои показания?

Мосягин покачал головой.

– Богатых людей посадить непросто, тем более тех, кто при власти. Их проще убить. – Его сузившиеся злые зрачки прожигали мои распахнутые глаза. – И ты это сделаешь… Если хочешь выйти отсюда. Решай! Ты согласна?