Королевство - Ю Несбе

Я подслушал это в дырку для печной трубы как-то вечером. Мне было шестнадцать, и приглушенная болтовня внизу на кухне почти убаюкала меня. Говорила, по обыкновению, мама – обсуждала предстоящие дела и планы. Ничего особо важного. Мелкие повседневные заботы. Папа отвечал в основном «да» и «нет», довольно часто не соглашаясь с мамой. Тогда он перебивал ее и коротко рассказывал, как и что следует делать или не делать. Как правило, голоса он не повышал, но после этого мама ненадолго умолкала. А потом снова говорила, но уже о чем-то другом, будто первую тему и не поднимала. Да, это, наверное, странно, но собственную мать я толком и не знал. Может, потому, что я ее не понимал, потому, что она была мне неинтересна, или оттого, что рядом с папой она как-то меркла и для меня будто бы переставала существовать. Конечно, странновато не знать, что думает и чувствует самый близкий тебе человек, та, что дала тебе жизнь, та, что на протяжении шестнадцати лет каждый день была рядом. Была ли она счастлива? О чем мечтала? Почему если с папой она разговаривала, то с Карлом – совсем чуть-чуть, а со мной – почти никогда? Может, она так же мало понимала меня, как я – ее?

Лишь один-единственный раз заглянул я в душу той, кого привык видеть в хлеву, на кухне, чинящей одежду и говорящей, чтобы мы слушались папу, – это было тем вечером в Гранд-отеле, когда праздновали пятидесятилетие дяди Бернарда. После ужина в зале, украшенном в стиле рококо, взрослые отправились танцевать под музыку, которую играли трое толстяков в белых пиджаках. Пока Карлу показывали отель, я сидел за столом и наблюдал, как мама танцует. Такой я ее еще не видел – с мечтательной полуулыбкой и слегка затуманенным взглядом. До меня впервые в жизни дошло, что мама-то у меня красивая, – и вот моя красавица-мама сидела и напевала что-то себе под нос, а ее платье было прямо под цвет выпивки в стоявшем перед ней бокале. Обычно мама выпивала лишь под Рождество, да и тогда только стопку аквавита. А потом мама с особой теплотой в голосе предложила отцу потанцевать. Он покачал головой, но улыбнулся – наверное, видел в ней то же, что и я. И тут к нашему столу подошел какой-то мужчина чуть моложе папы и пригласил маму на танец. Папа пригубил пиво, кивнул и улыбнулся – будто бы с гордостью. Сам того не желая, я смотрел на танцпол, на маму. Я надеялся, что неловко за нее мне не будет. Она что-то сказала своему партнеру, тот кивнул, и они принялись танцевать. Сперва мама танцевала на порядочном расстоянии от него, потом прижалась теснее, потом, наоборот, отступила назад. Сначала быстро, потом медленно. Мама и впрямь умела танцевать, а ведь я об этом и не догадывался. Но я заметил и еще кое-что. На незнакомца она смотрела, полузакрыв глаза и по-прежнему улыбаясь, словно кошка, играющая с мышкой, которую собирается прикончить, но попозже, не сейчас. Я заметил, что папа заерзал и понял вдруг, что это не мужчина – незнакомец, это ее я совсем не знаю – ту, кого называю мамой.

Потом все закончилось, и она снова села с нами. Позже, тем же вечером, когда Карл заснул у меня под боком, я услышал в коридоре голоса. Мамин я узнал, хоть говорила она неестественно громко и резко. Я вылез из кровати и едва заметно приоткрыл дверь, но все же достаточно, чтобы их было видно. Они остановились возле двери в свой номер. Папа что-то сказал, мама подняла руку и влепила ему пощечину. Папа схватился за щеку и проговорил еще что-то, тихо и спокойно. Мама занесла другую руку и наградила его еще одной пощечиной, а затем, вырвав у него ключ, отперла дверь и скрылась в номере. Папа, немного сгорбившись, потирал щеку и поглядывал в мою сторону. Он казался печальным и одиноким, как ребенок, потерявший любимого плюшевого мишку. Может, он и не видел, что я подглядываю, но та приоткрытая дверь позволила мне заглянуть в отношения между мамой и папой. Кое-чего я недопонимал. И был не уверен, что хочу понимать. А на следующий день, когда мы вернулись домой, в Ус, все вернулось на свои места. Мама разговаривала с папой обычным голосом, ровным и деловым, а он отвечал «да», иногда – «нет» или кашлял, когда она чересчур долго молчала.

В тот вечер я прислушался, потому что тогда, после долгого молчания, заговорил отец. И звучал его голос так, словно эту речь папа долго готовил. Он и говорил тише обычного. Да, почти шептал. Мои родители, разумеется, знали, что в отверстие для трубы их слышно даже в нашей спальне, но насколько хорошо слышно, они не представляли. Дело в самой трубе – она усиливала звук, так что наверху ощущение было такое, будто сидишь на кухне рядом с ними, и об этом мы с Карлом решили предусмотрительно умолчать.