Танцы с ментами - Елена Топильская

— Валерий Викторович, вы сами освобождали задержанных?

— Да, я сам приехал в ИВС, отдал дежурному постановления и возвратил задержанным изъятые у них вещи.

Шеф опять помолчал.

— Как вы уезжали из ИВС?

Теперь помолчал уже Филонов, потом недовольно ответил:

— Не понимаю, к чему эти расспросы. Что, у задержанных есть какие-то претензии?

— Нет, я полагаю, что задержанные довольны, — сказал шеф. — Претензии есть у сотрудников уголовного розыска. Ко мне обратился начальник отдела с рапортом о том, что ваше поведение в ИВС представляется ему не совсем этичным.

— Что вы имеете в виду? — вскинулся Филонов.

Шеф вздохнул. Для него эта ситуация была так неприятна, что ему заметно сводило скулы.

— Вы выпивали вместе с подозреваемыми после их освобождения? — наконец прямо спросил Владимир Иванович.

— Я?! — Филонов побагровел.

— Есть рапорта работников милиции, которые утверждают, что видели вас выпивающим вместе с освобожденными из ИВС.

— Владимир Иванович! Вы верите в эти инсинуации?! Я вообще не пью, к вашему сведению, я за рулем.

— Конечно, мне хотелось бы верить своему работнику, — медленно сказал шеф, — но сотрудниками милиции приведены убедительные доводы, и они утверждают, что у них есть вещественные доказательства.

— Я даже не буду это комментировать! — гневно заявил Филонов.

Нет уж, вы будьте любезны, прокомментируйте, — не теряя спокойствия, попросил прокурор.

— Хорошо, если вы настаиваете… Я не хотел ни о ком говорить плохо, но вы меня вынудили. Владимир Иванович, вы что, не понимаете, что у ментов раскрытие срывается? Все было тип-топ, сводку они уже дали, и вдруг я задержанных выпускаю. А поскольку обломилось раскрытие тяжкого преступления, от безысходности они решили нагадить. Я только так могу это все объяснить.

Мы с Лешкой переглянулись: не такие у нас ребята в ОУРе, чтобы гадить за прекращение дела.

— Вы потерпевшую предупреждали об ответственности за ложный донос? — спросил Филонова шеф.

— Конечно, а как же.

— Очень хорошо. Решение о прекращении дела вы уже, вероятно, приняли. В таком случае возбуждайте уголовное дело в отношении Нетребиной и расследуйте.

У Филонова перекосилось лицо. Мы с Лешкой опять переглянулись. Вот это был ход конем со стороны шефа: обычно, если потерпевшая меняет свои показания, доказать изнасилование бывает практически невозможно; абсолютно всем фактам находятся объяснения, которые исключают ответственность подозреваемых. Поэтому, как правило, следователи закрывают глаза на то, что потерпевшая, предупрежденная о том, что может сесть в тюрьму за ложные показания, врет, или обвиняя насильников, или оправдывая их. Раз уж стороны худо-бедно достигли консенсуса, пусть всем будет хорошо — потерпевшая и подозреваемые мирно разойдутся, а следователь прекратит безнадежное дело. Все знают, что стоит предъявить бывшей потерпевшей претензии по поводу ее вранья, как она сразу станет настаивать на том, что поначалу говорила правду; а адвокатам только того и надо, они и рады: как же верить таким непоследовательным показаниям, господа судьи, разве можно положить в основу обвинения слова женщины, которая сегодня говорит одно, а завтра — другое?

Так что Филонов, как только возбудит дело против потерпевшей, сразу окажется в заколдованном кругу, она начнет твердить, что изнасилование было, а клиенты станут возмущенно разводить руками: ну вот видите, разве можно ей верить…

После совещания Лешка предложил попить чайку, поскольку мы собирались еще часа три-четыре плотно поработать.

— Слушай, где я могла слышать эти фамилии — Иванов, Хрунов и Шигов? — спросила я Горчакова.

— Ты знаешь, и мне они очень знакомы, вот буквально недавно на глаза попадались.

В этот момент к нам заглянул Филонов:

— Ребята, а что если по чуть-чуть?

— Мы работать собираемся, — против своей воли сварливо ответила я, хотя планировала молчать.

Но Филонов как ни в чем не бывало продолжал:

— Леш, слетай в магазинчик, а? Держи бабки, — и, достав из бумажника, протянул ему стодолларовую бумажку.

— Я летать не умею, — пробурчал Леша, отворачиваясь.

— Ну ладно, будь другом, а то я еще не знаю, где у вас тут обменник.

Он помахивал сотней. От наших глаз не укрылось, что это — не единственная купюра в бумажнике, его просто распирала пачка баксов.

— Слушай, откуда у тебя столько денег? — не выдержал Лешка. — Что-то ты больно хорошо живешь.

— Работать надо! — жизнерадостно ответил Филонов. — У тебя может быть столько же денег, стоит только захотеть.

— Знаешь, пусть лучше без денег, но здесь, чем с деньгами, но в Нижнем Тагиле, — брезгливо ответил Лешка.

— Да ладно, — протянул Филонов. Он продолжал стоять в дверях, помахивая купюрой. — Я же взяток не беру. А свою трешечку тонн в месяц всегда можно иметь, и при этом ничего противозаконного не делать, просто улыбаться. А вы что, таких фокусов не знаете? Вот эти денежки, кровно заработанные, — он потряс сотней. — Я ж сразу понял, что дело не выгорит, что мне стоило адвокатам намекнуть, что при определенных усилиях с их стороны я ребят арестовывать не буду? А адвокаты, знаете, что мне говорят, когда благодарят? Что их президиум принял решение двадцать процентов от гонорара передавать следователю, поскольку следователь затрачивает свое время и силы, а наша зарплата неадекватна этим затратам. Ну и что, я от этих двадцати процентов должен отказаться, а у адвокатов пусть рожа лопнет? Господь велел делиться.

Он разглагольствовал, и я поначалу даже не поняла, шутит он или взаправду.

А вот Лешка понял.

— Пойдем, выйдем, — сказал он, я и слова вставить не успела…

Вернулся он через полчаса, весь в снегу, с разбитой губой и в разорванной рубашке. Не отряхиваясь, сел у двери и замолчал, опустив голову. Я даже не решалась задавать ему вопросы.

Потом он поднял голову и глухо сказал:

— Знаешь, Машка, ты как хочешь, а я с ним работать не буду. Пусть шеф выбирает, я или он.

— Дурак ты, Леха. — Я подошла и стряхнула с его волос тающий снег. — Ты что, не знаешь, кого шеф выберет? Чай-то наливать?

Допить чай спокойно Лешке не пришлось. Дверь распахнулась от удара ногой. На пороге стояла разъяренная Лариса Кочетова. Некоторое время она испепеляла нас взглядом, а потом прошипела:

— Ты охренел, что ли, Горчаков?! Ты что себе позволяешь?! Сесть захотел?! Немедленно иди извинись перед Валерой! А ты, змея подколодная, довольна? — это адресовалось уже мне.

— Лариса, ты бы хоть… — начала я.