Свои продают дороже - Ольга Некрасова

После Венгрии подготовка «бисовых детей» приобрела диверсионный уклон. Змея распределили в военно-морское инженерное училище, хотя по условиям приема туда попадали без экзаменов только нахимовцы, а он, выпускник Суворовского, должен был поступать на общих основаниях. На этом странности не кончились. Попал он в водолазную роту, презираемую остальными курсантами, поскольку ни серьезной инженерной подготовки, ни высоких званий в будущем это не сулило, к тому же медики бракуют водолазов, как скаковых лошадей. Это презрение надежно защищало от неудобных вопросов: почему водолазы живут по-офицерски — кубрик на двоих, тогда как у остальных — казарма-матушка, по сорок мареманов на двухъярусных койках; почему половина преподавателей у водолазов — шпаки; почему один из курсантов был отчислен за потерю конспекта, который спустя час нашли в столовой, причем нашедший даже не понял, на каком языке конспект (он, что ли, нацмен какой-нибудь, этот растеряха)?

Тем временем опять провернулись неведомые Змею военно-политические механизмы. Курсант Радзишевский выпустился лейтенантом Кадышевым. Он знал на память глубины Гданьского залива, знал, как выглядят портовые сооружения с берега и в перископ подводной лодки, сотни раз прошел по каждой улице города, но — только по карте. Служба в Польше осталась сладкой мечтой: выдрессированная Европа без гримас капитализма.

Тетушка Еля умерла, не дождавшись племянника, а Змей вместо Гданьского залива попал в Старый Багамский пролив, потом служил на Дальнем Востоке, вылетая во вьетнамские командировки, потом, сменив черный мундир на защитный, был консультантом в Анголе.

Он видел смерть во всех ее обличьях: и в по-киношному красивом, когда тренированные гиганты палят из двух стволов, эффектными прыжками уходя с директрисы ответных выстрелов; и в самом муторном, когда грызешь землю под бомбежкой; и в отвратительном, когда от курносой нечем прикрыться, кроме как трупом, в котором уже вывелись скороспелые тропические черви. Но по большей части поджидавшая Змея смерть была безмолвной и по-своему корректной. Он просто работал под водой, часто на предельных для легкого водолаза глубинах, и знал, что полностью зависит от людей на поверхности. Если по какой-то причине его потеряют или бросят, смеси в баллонах не хватит, чтобы пройти декомпрессию.

Тогда у него будет выбор: дожить остаток жизни на глубине и захлебнуться или вынырнуть и, дыша настоящим воздухом, умереть от кессонной болезни.

Итак, смерть ходила рядом, а поскольку, как сказал кто-то из великих, смерть — главное событие в жизни, то все прочие события были для Змея не главными. С первой женой он прожил формально одиннадцать лет, больше половины из них (конечно, не подряд, а урывками) посвятив флирту со смертью. А жена тем временем флиртовала с Петькой Савельевым, о чем Змей знал с самого начала. Приезжая из командировок, он потрахивал пока еще законную супругу с таким чувством, как будто она изменяет не ему с Петькой, а, наоборот, Петьке с ним, да по сути так оно и было. Его забавляло, что друг терпит этакое блядство. Впрочем, долготерпению быстро росшего по службе Петьки были причины: известно, что к моральной устойчивости военнослужащих кадровики относились трепетно и адюльтер мог закрыть Петьке путь к адмиральским звездам.

Жертвуя точностью ради краткости, можно сказать, что по большому счету жена была безразлична Змею.

А сына он просто не знал и если, случалось, таскал его на шее, то лишь из ровной симпатии большого человека к маленькому, которая, помнится, подтолкнула его отдать рахитичному негритенку последний шоколад из аварийного запаса.

Все эти годы, начиная с суворовского детства. Змей после каждого задания или просто ежемесячно отправлял «куда следует» документ, именовавшийся по-граждански: «сообщение». В отличие от официальных рапортов и донесений сообщение не имело устоявшейся формы. Он мог, к примеру, записать: «Кавторанг два дня не брился и выжрал весь автономный сухарь». При этом вовсе не имелось в виду, что кавторангу влетит за неуставной вид и злоупотребление сухим вином, которое выдавали подводникам в автономном плавании. И кавторангу, как правило, не влетало — просто после двух-трех подобных сообщений он оказывался где-нибудь подальше от боеголовок и секретов, на приятной и безответственной береговой должности вроде старшего преподавателя в училище.

В тридцать восемь лет Змею сказали «хватит», потому что этот возраст запредельный для диверсанта. Званиями его не обижали: он был уже подполковником, однако никогда не командовал подразделением больше взвода. То, что взвод был офицерский, диверсионный, стоивший в иных условиях полка, дела не меняло. Опыт подполковника Кадышева не годился для того, чтобы командовать ни полком, ни, как он шутил, подполком. С год он прокантовался на оскорбительной для офицера с его подготовкой должности зама начальника отдела кадров окружного управления материально-технического снабжения.

А потом «где следует» вспомнили о нем в довольно странной для непосвященных связи. Приближалась Олимпиада, наплыв иностранцев, и Змея бросили крепить ряды столичной интеллигенции.

Первую свою книгу он перевел с польского за три дня, как птица поет: прочитал с листа сразу по-русски, записывая на диктофон, и скинул машинистке. Рукопись отдали профессиональному переводчику, тот поправил, Змей схватил принцип и второй перевод сделал уже самостоятельно. Польский — не инглиш, изобилующий стреляющими в русское ухо конструкциями типа «это мой племянник, кто пришел за мной». Структура языка в принципе та же, что и у нас, реалии были везде одинаковые, советские, и на долю переводчика оставались тонкости, которыми несостоявшийся пан Радзишевский владел в совершенстве.

Через год редактор «Воениздата» и новоиспеченный член Союза советских писателей Владимир Кадышев сдал «куда следует» первое «сообщение» в своем новом качестве. Озаглавлено оно было так: «Что говорят в ресторане Центрального дома литераторов о вводе в Афганистан ограниченного контингента советских войск и бойкоте Олимпиады-80».

Потом торжественно открылись шлюзы гласности.

«Где следует» старались не выпускать этот процесс из-под контроля и, раз такое дело, ставили у вентилей своих людей. Кадышев получил дозволение поразоблачать тайны недавнего прошлого, имевшие невероятный массовый спрос. «Где следует» помогли ему пробить на телевидении цикл авторских передач «Неизвестные войны». Личное участие в событиях, знакомых другим по материалам секретных архивов, выделяло бывшего диверсанта из массы телеведущих. Его звезда вспыхнула мгновенно (как, впрочем, и закатилась, когда репортажи из новых «горячих точек» оказались более интересным шоу). На гребне популярности Кадышев легко вкатился в ряды народных депутатов, после чего с особым цинизмом послал все «куда следует» на хер.

Схлынуло упоение демократическими свободами, и Змей вдруг понял, что ему катастрофически не хватает «сообщений»! Привычный с детских лет ритуал сбора информации, писания при занавешенных окнах и тайных встреч с куратором стал устойчивым рефлексом, как выделение желудочного сока. Ему было физиологически необходимо время от времени уединиться и написать две-три странички. Только после этого прожитое стиралось из натренированной памяти и становилось прошлым, а так держалось в мозгу, пожирая все большую и большую часть его мощности. Литературная работа не заменяла «сообщений». Змей было начал вести дневник, но вышло только хуже. Дневник раздражал его, потому что, во-первых, заставил перешагнуть укоренившийся запрет на личные записи, во-вторых, еще настойчивее требовал сдать собранную информацию по назначению.