Тайна персидского обоза - Иван Любенко

Во дворе генеральского дома текла обычная армейская жизнь. Старший урядник Никодим Сомов, приставленный к Самоварову в качестве начальника охранения, внимательно осмотрел надворного советника с ног до головы и, натужно вздохнув, спросил:

— А взаправду люди гутарят, что вы, ваше благородие, прибыли к нам из самого Петербурга?

— Истинная правда, служивый, — весело пробалагурил Иван Авдеевич.

— Видно, вы, ваш-благородь, все больше на извозчиках да ямщиках ездить изволите, — приглаживая рукоятью нагайки седые усы, предположил Никодим.

— Ты это, казачок, к чему клонишь? — насторожился следователь.

— Так ведь лошадку-то не просто будет вам подыскать. Дорога длинная, почитай, три перехода, а ваше благородие не всякий мерин выдержит.

— А что, разве кареты нет? — робко поинтересовался надворный советник, догадываясь, какое испытание может его ожидать.

Нельзя сказать, что Самоваров совсем не умел держаться в седле. Нет. Ездить верхом он научился еще в детстве, в имении отца. Правда, с тех давних пор минуло почти две дюжины лет, и Ивану Авдеевичу больше не доводилось вставлять ногу в стремя. Вот с непривычки и было боязно.

— Оно конечно, — хитро улыбнулся младший офицерский чин, — и в карете можно, и в коляске, и в дормезе, да только ведь тогда в лесу от лиходеев не спрячешься и речку вброд не перейдешь, ваш-благородь. Это ежели по почтовому тракту ехать… так это ажно все пять переходов будет. Да и то днем, а мы под вечер трогаем. А ночью абреки рыщут в окрест дороги точно волки. Одно неприятство от них. Верхом бы сподручнее…

— Абреки?

— Хищники, или разбойники по-нашему. Так себя величают горцы, давшие клятву жить грабежом и до самой смерти воевать. Мы их в полон не берем, да ведь они и не сдаются. Каждый абрек дерется до последнего патрона, а потом портит свое ружье, ломает шашку и бежит на солдатские штыки с одним кинжалом. С них взять нечего, кроме головы, прости, господи, мя грешного!

— Кроме головы? — надворный советник приоткрыл от удивления рот.

— Видно, ваш-благородь, вы здешней жизни не ведаете, — усмехнулся урядник. — За Кубанью мы с их братом обходимся так же, как и они с нашим. Черкесы пленным казакам горло как баранам режут. Вот и мы их мертвым басурманам смоляные кубышки отрезаем.

— А зачем?

— По местным обычаям тело нельзя похоронить без головы, поэтому родственники их у нас и выкупают.

— Как это?

— За деньги!

— Но ведь это не по-христиански, — растерянно развел руками пораженный следователь.

— Так они нехристи и есть! — оправдался Сомов и как ни в чем не бывало спросил: — Так, значит, в экипаже ехать изволите?

— Хотелось бы.

— Как прикажете. Лошади запряжены и давно у ворот дожидаются. Да вы не сумлевайтесь, ваше благородие, охранение и так удвоенное. Я вас в цельности и сохранности в Прочный Окоп доставлю! Не впервой! Ну что, выдвигаемся?

— Давно пора.

«Вот баламут, — подумал Иван Авдеевич. — Экипаж стоит, усиленное сопровождение ждет. А зачем тогда, спрашивается, он мне пудрил мозги этой верховой ездой? А потому, наверное, что в России каждый маленький начальник страсть как хочет почувствовать свою значимость. Вот и этот казак живой тому пример».

Самоваров забрался в карету, и четверка лошадей в сопровождении казачьего охранения покатила надворного советника вниз, к Большой Черкасской улице, мимо редких зевак, провожающих ее любопытными взглядами.