Тайна персидского обоза - Иван Любенко

В городе все было готово к торжественным похоронам. Запаянный гроб на траурном катафалке в составе почетного офицерского караула привезли в главный городской храм — Троицкий собор. Казалось, все пятитысячное население Ставрополя пришло проститься с героем. Священник в присутствии однополчан совершил божественную заупокойную литургию отпевания, и по ее окончании штаб-офицеры, согласно воинскому ритуалу, сопроводили траурную колесницу до военного кладбища. Обнажив голову, командующий оглядел присутствующих и произнес:

— Сегодня русская земля примет останки еще одного сына, отдавшего жизнь за ее процветание и благодать. И каждый день над этим солдатским кладбищем будет всходить солнце и озарять светом могилу заступника земли русской — Игнатьева Родиона Спиридоновича, сложившего голову в жарком бою за православную веру, за государя и Отечество. Мы будем хранить в наших сердцах священную память о нем. Мир праху, мир душе, мир ему!

Гроб опустили. Командующий первым бросил горсть земли, а за ним и все остальные. Людей было так много, что яма быстро наполнилась. Оружейный залп прогремел над могилой и негромким эхом разнесся по округе, известив Господа, что под сенью креста почил еще один русский офицер.

Самоваров заметил отца Агриппины. Он стоял в первом ряду, держа на руках завернутого в розовое одеяло грудного ребенка. Федор Толобуев что-то шептал младенцу, будто разговаривая с ним. Он то и дело смахивал с глаз набегавшие слезы. К нему подошел командующий и, испросив разрешения, взял на руки малютку.

Неожиданно небо затянуло густой чернильной мглой, и солнце поглотили большие серые тучи. Они нависли над присыпанной первым снегом землей так низко, что казалось, цеплялись за голые верхушки уснувших на зиму деревьев. Тень накрыла собой кладбище и людей, стоящих вокруг. В толпу ворвался ветер. Он срывал головные уборы и качал растущие рядом тополя с такой силой, что с них с шумом падали ветви. Одна из них, подхваченная воздушным вихрем, угодила в только что поставленный крест; он покосился и упал. Солдаты бросились его поправлять. Народ испуганно загудел. Кто-то прокричал: «Это Следь пришла! Гореть покойнику в аду!»

Народ стал медленно расходиться. Иван Авдеевич почувствовал, что кто-то за ним наблюдает. Повернувшись, он увидел смеющийся беззубый старушечий рот и черные, почти пустые глаза. Надворный советник ощутил, как в жилах студеной водой леденеет кровь и сосет под ложечкой… Но скоро оцепенение прошло, и среди провожающих он рассмотрел знакомые лица: Анастасия Безлюдская шла рядом с женой бывшего казначея Латыгина, но, заметив Ивана Авдеевича, обе дамочки поспешили прочь; полковой лекарь Лисовский в чем-то горячо убеждал жену командира Навагинского полка. Подойдя ближе, Иван Авдеевич услышал:

— Вот представьте себе, Вера Ефимовна, разразилась самая что ни на есть природная катаклизма: дождь проливной, ветер свирепствует, а по лужам идут двое. У них ни зонтов, ни калош, ни какой-нибудь приличной непромокаемой одежонки. А путь-то долгий. Вот наконец пришли они домой. Оба чайком горяченьким да малиновым вареньицем побаловались. Легли спать. Наутро один здоров-здоровехонек и снова на службу отправился, а другой «кхе-кхе» — кашляет, чихает, и ничто ему уже помочь не может. Так болезный и упокоился навеки…

«Надо же, — подумал Самоваров, — а здесь опять все по-прежнему. И люди и слова все одно… Наверное, и через сто лет будет расхаживать по здешним кривым улочкам какой-нибудь полковой лекарь и рассказывать обывателям одну и ту же вечную историю про двух путников, а горожане будут его слушать, кивать понимающе и потом дружно ходить к нему на прием. А чему удивляться? Это и есть обычная провинциальная жизнь — тихая и неторопливая, как утренняя молитва».