Homeland: Родина Кэрри - Эндрю Каплан

— Рана с Димой были любовницами?

— Какое-то время. Pour de rire, забавы ради. Им обеим по-настоящему нравились мужчины. По-знакомились девчонки еще до приезда в Бейрут.

— Вот оно как, — обронила Кэрри. Филдинг не упоминал в досье Димы, что она не коренная бейрутка. — И откуда же они приехали?

— С севера. Дима из Хальбы, Рана — из Триполи. Говорит, будто она росла в тени Часовой башни.

Хальба и Триполи — суннитские территории, не христианские. Какого черта Дима связалась с Соловьем, сирийцем-алидом? Получается, в Бейруте она только притворялась христианкой, членом партии «14 марта», но зачем? Алиды, как и «Хезболла», относятся к шиитам. Будь Дима хоть христианкой, хоть сунниткой, Соловей был бы ей врагом. В Ливане пересекаться с представителями другой конфессии — все равно что с завязанными глазами переходить Калифорнийскую скоростную автостраду.

— Это ведь суннитские территории, — осторожно произнесла Кэрри.

Фотограф кивнул.

— Хотите сказать, что Дима и Рана — суннитки? — уточнила Кэрри.

— Я? Я вообще молчу, просто фотографирую женщин. Красивых женщин. C’est tout[15].

— Они об этом никогда не говорили?

— Только не со мной, — ответил Абу Мурад, доставая пачку «Голуаз блонд» и закуривая.

— Но вы догадывались, что они суннитки. Вы знали, что Дима входила в партию «14 марта»?

Фотограф пожал плечами.

— Я с моделями о политике не разговариваю. Только о фотографии и… — Он сплюнул табачную крошку. — …enculer[16].

— Чуть больше месяца назад Дима пропала. Куда она делась?

— Это вы шпион, вот и скажите.

— Даже не догадываетесь?

— La adri, — пожал плечами Абу Мурад. То есть «без понятия». — Спросите у Раны, вдруг она знает.

— Тогда расскажите о ней. Она принадлежит к какой-нибудь из группировок?

— Не знаю. А знал бы — не сказал. — Он ухмыльнулся.

— Поверьте, при желании я могу вас разговорить. — Кэрри отобрала у него сигарету и воткнула ее тлеющим кончиком фотографу в щеку.

— Аааааай! — взвыл тот и отпрыгнул. — сука бешеная! — вскрикнул он по-арабски.

Плеснув себе на ладонь минералки, Абу Мурад смочил обожженную щеку.

Вбежала девушка из приемной.

— Скажи ей, пусть убирается, — приказала Кэрри Абу Мураду. — И чтобы без глупостей.

— C’est о’кей, Ясмин, возвращайся на место. Правда, — сказал он девушке.

Помедлив секунду, та вышла.

– Сука! Не смей больше так делать, — сказал фотограф Кэрри, морщась и пальцами ощупывая ожог.

— А ты не вынуждай меня. Ну так что, — повторила Кэрри, — Рана состоит в какой-нибудь группировке?

— Не знаю. Спроси у нее самой, — насупился фотограф.

— С кем она встречается?

— Ты расследуешь гибель Димы? — помедлив, спросил Абу Мурад. — Дело в этом, да?

Кэрри кивнула. Тогда фотограф глянул в окно.

— Не могу поверить, что она умерла. Она мне нравилась.

— И мне тоже.

— La pauvre. — Он нахмурился. «Бедняжка». — Дима завела себе нового хахаля, из Дубая. — Абу Мурад потер большой палец об указательный, мол, клиент был богатенький. — Я его, однако, не видел ни разу. Думал, Дима уехала к нему. Ее и правда все потеряли. Бедная Дима.

— У Раны тоже есть хахаль?

Абу Мурад кивнул.

— Американец. Тоже, наверное, богатый. — Он снова усмехнулся. — Рана — товар не из дешевых.

— Знаешь, кто этот хахаль?

Услышав ответ, Кэрри поняла: бейрутское отделение слили.

— Чего ты меня спрашиваешь? Сама не знаешь? Он из ЦРУ.