Формула смерти - Фридрих Незнанский

Егор вздохнул. Конечно, он все это понимал, хозяин — барин, ну и так далее. Но как он мог не думать о том, что вроде как заставляет другого делать то, что тому совсем не хочется? Нет, что ни говори, а все же это большое неудобство — чужой человек, который неотступно ходит рядом с тобой. Какого черта?! Тем более что и пробудет-то он на родине всего несколько дней.

Впрочем, это неудобство само собой улетучилось, когда они с Володей приблизились к главной спортивной арене. Он любил саму эту лужниковскую обстановку вокруг воскресных гонок: громкая музыка, широкие аллеи, множество гуляющего народа, сжимающиеся в плотное кольцо ряды зрителей у ограждения трассы. Туда, за ограждение, народ не пускают, и правильно — машины есть машины. Но за ограждением идет своя ни на что не похожая жизнь. Там уже празднично вьются разноцветные флаги команд, озабоченно бегают люди с флажками поменьше — боковые судьи, готовятся к старту машины. Каждая в красочных рекламных нашлепках, на каждой номер, название команды, рекламные стикеры спонсоров, — и все это ярко, броско, весело. Там же суетятся люди, причастные к гонкам, — судьи, механики, и — новшество — группы поддержки — хорошенькие, длинноногие девчоночки с цветными опахалами. Они перед каждым заездом будут на американский манер выскакивать на старт, отплясывать под заводную музыку, бодрить если не водителей, то зрительскую толпу.

— Здорово у вас тут, — сказал Володя, жадно озираясь по сторонам. — Жалко, раньше не знал. И что, интересные гонки, Егор Андреич? Как по-вашему?

— Не знаю. Надо поглядеть.

Кто-то тронул его за рукав. Егор оглянулся — бог мой, Санька Боголепов из «Динамо», когда-то начинали вместе. Высокий, худощавый, держит за руку пацаненка лет шести.

— Здорово, Егорша! А я все думаю — ты, не ты. Ты ж вроде во Франции обретаешься, нет? Или врут?

— Да нет, не врут. Вчера только приехал. Приехал и думаю — дай-ка съезжу посмотрю, как тут у нас…

— Ну молоток! Не забурел! Сам-то не погонишь, не покажешь класс?

— Да ну, куда мне!

— Да ладно тебе прибедняться-то! Небось после настоящего болида еще и побрезгуешь на таких рыдванах ездить, да?

— Да брось ты, Санька! А кто это с тобой? — показал Егор на мальчика. — Неужели сын уже такой большой?

Мальчишка прижался к отцовской ноге.

— Сын! — гордо подтвердил Саня. — Вот привел, пусть посмотрит на любимый папкин спорт, пусть приобщится. Одобряешь?

— Спрашиваешь! Пускай тоже гонщиком растет! — Он потрепал мальчишку по белобрысым вихрам. — Сам-то не гоняешь больше?

— Не, — грустно сказал Санька. — Я после той аварии никак не оправлюсь.

Саша попал два года назад в тяжелейшую аварию: на огромной скорости влетел колесом в выбоину на трассе подмосковного аэродрома. Два раза перевернулся. Извлекали его из смятой в лепешку машины автогеном, в тяжелейшем состоянии отправили в Склифосовского. Отлежал два года на койке. Какие уж там гонки, ладно хоть на своих ногах ковыляет. Да, гонки — дело тонкое, тут смотри в оба. Скорости такие — зевать никак нельзя.

Егор до сих пор вспоминал с некоторым холодком внутри, как во Франции на прямой обгона налетел всего-то на пустую пластиковую бутылку — у кого-то из зрителей хватило ума выкинуть ее на трассу. Его подкинуло, сразу повело на сторону — скорость на обгоне была достаточно приличная. Машина завихляла так неожиданно, что у него хватило времени, только чтобы уйти из-под несущегося за ним болида. И быть бы ему либо трупом, либо калекой на всю жизнь со сломанным позвоночником, если бы не новый шлем, вернее, не шлем, а знаменитый подшлемный воротник, хомут «хане», спасибо его изобретателю. А ведь Егор, дурак, поначалу даже не хотел его надевать!

Тогда, после случая с бутылкой, он получил всего лишь легкое сотрясение мозга, и Берцуллони долго потом втолковывал ему, как несмышленому дикарю с острова Пасхи, почему именно хомут спас его: «Ты же у себя в кокпите зафиксирован плечевыми ремнями безопасности, верно? Так вот, если ты тормозишь или отчего-либо резко меняешь направление движения, голова твоя по инерции смещается, а туловище остается на месте. Но она, голова-то твоя, держится на чем? На тоненьком стебельке позвоночника. А нагрузка на этот стебелек — ну при обычном торможении на наших обычных скоростях — до восьмидесяти «§», то есть восьмидесятикратная. Это какой же стебелек выдержит?! Вот раньше шейные позвонки при таком происшествии ломались в девяноста случаях из ста. А после того как появился хомут, все изменилось. Этот «хане» — твоя надежная защита. Понял?»

Понял. То есть понял-то он давно. А вот поверил в действенность хомута, который про себя окрестил Гансом, только после того случая с бутылкой. Егор тогда отделался одним испугом, а ведь он тормозил на скорости за сто шестьдесят километров: машину резко кинуло вверх, а потом сильно повело вправо, потому что бутылка как бы заскользила под левым колесом… Да, если бы не хомут, держать бы ему собственную оторвавшуюся башку в руках…

— А как она вообще, жизнь-то? — спросил Егор у Саши. — Палку, вижу, окончательно бросил?

— Жизнь ничего. И палку бросил. Я теперь, знаешь, в механики подался… Ну не на гонках — в мастерских. Всякие там навороты на стандартные модели… Из жестянок — гоночные таратайки делаю… Ладно, Егор, заговорили мы тебя, наверно… Вон и дружок твой томится. Небось хотите подойти поближе, посмотреть, да? — спросил Саша. Володя лишь пожал плечами: как, мол, Егор, так и я… — Посмотри, Федька, запомни, — обратился Саша к сыну, — этот дядя — сам Егор Калашников, самый знаменитый теперь наш русский гонщик. Запомнишь?

И тут же вокруг них загудела, заволновалась толпа, оттесняя от Егора Боголепова с сыном:

— Я ж говорю, это Калаш!

— Ребя, сюда! Здесь Калаш! Живой!

— Егор, подпиши фотку!

— И мне!

— Егор, майку подпиши!

— Андреич! Ты насовсем вернулся?

— А ты сегодня в гонках участвуешь?

— Дура, не видишь, он без комбинезона, и вообще… если бы участвовал, был бы там, за загородкой.

— Да реклама бы была! Калаш — он наш!

— Фига ли ему здесь катить? Он теперь будет трассу ждать, да, Егор?

— Ой, Маришка, гляди, Калаш! Да какой хорошенький!

— Калаш, можно с тобой сфоткаться?

— Калаш, можно я тебя поцелую?

— А можно я от тебя ребеночка рожу?

Его обступила, заглатывая, словно амеба, тесная толпа поклонников и поклонниц. Это было совершенно неожиданно, Егор был абсолютно не готов к популярности. Он расписывался на буклетах, пожимал чьи-то руки, девичьи губы мазали помадой его щеки — в общем, народная любовь встала в полный рост. И если бы не решительные действия Володи, был бы, вероятно, Калашников погребен под знаменами собственной славы. Владимир самым решительным образом оттеснил толпу, буквально отбил Егора от особо истовых барышень: