Вопрос крови - Иэн Рэнкин

Собака гробовщика.

Прозвище казалось весьма уместным, если вспомнить, что он был патологоанатомом, и одним из самых уважаемых в Эдинбурге. С его подачи мертвецы рассказывали свои истории, а иной раз раскрывали секреты; самоубийцы оказывались жертвами насилия, кости — не человеческими костями. Мастерство и интуиция Керта столько раз за долгие годы помогали Ребусу находить решение, что было бы верхом неблагодарности отказаться, когда Керт позвонил и предложил составить ему компанию в каком-нибудь питейном заведении, прибавив напоследок: «Только там, где потише, пожалуйста. Чтобы можно было поговорить без болтовни вокруг».

Вот почему Ребус и выбрал свой постоянный и излюбленный Оксфорд-бар, ютившийся в закоулке на задах Джордж-стрит и удаленный как от места работы Керта, так и от Сент-Леонарда.

Они сидели в заднем зале за столиком у дальней стены. Кругом — ни души. Середина недели и ранний вечер привлекли и в главный-то зал лишь несколько парочек, уже собиравшихся уходить, и одного завсегдатая, который только что вошел. Ребус принес за столик напитки — пинту пива для себя, джин с тоником для патологоанатома.

— Слейнте,[3]— сказал Керт, приподняв стакан.

— Ваше здоровье, док! — Ребус все еще был не в состоянии поднять кружку одной рукой.

— Вы держите ее, как чашу с причастием, — заметил Керт и добавил: — Хотите поделиться, как это вас угораздило?

— Нет.

— Но ходят разные слухи.

— Да по мне, пусть они хоть пачками ходят! Наплевать. Вот ваш звонок меня заинтриговал. Расскажите, в чем дело?

Приехав тогда домой, Ребус отмокал в теплой ванне с музыкой в качестве гарнира. Джеки Ливен пел о мужественных романтиках Файфа — как это Ребус забыл включить его в список! Тут и раздался звонок Керта.

Можно поговорить? А что, если не по телефону? Сегодня вечером?…

Ни словом, ни намеком о причине, просто условились встретиться в пол-восьмого в Оксфорд-баре.

Керт не спеша смаковал свой джин.

— Ну, как жизнь протекает, Джон?

Ребус впился в него взглядом.

Есть люди, разговаривая с которыми нельзя сразу приступать к сути дела: возраст и достигнутое положение обеспечивают им право на известную преамбулу. Он предложил патологоанатому сигарету, тот взял ее.

— Выньте из пачки и для меня тоже, — попросил Ребус. Керт повиновался, и оба мужчины некоторое время молча курили.

— У меня дела в ажуре, док. А как вы поживаете? Часто тянет звонить копам по вечерам и тянуть их в заднюю комнату какого-нибудь затрапезного бара?

— По-моему, «затрапезный бар» выбрали вы, а не я.

Легким кивком Ребус признал справедливость этих слов.

Керт улыбнулся.

— Вы не отличаетесь терпением, Джон.

Ребус передернул плечами:

— Да я готов хоть всю ночь здесь просидеть, но приятнее все-таки было бы знать, о чем речь.

— Речь идет об останках некоего Мартина Ферстоуна.

— Вот как? — Ребус сел поудобнее в своем кресле и положил ногу на ногу.

— Вам, конечно, он знаком, не правда ли? — Когда Керт затягивался, щеки у него совсем вваливались. Курить он начал лишь лет пять назад, словно ему не терпелось проверить, насколько это приблизит его конец.

— Был знаком, — сказал Ребус.

— Ах да, конечно… в прошедшем времени, как это ни прискорбно.

— Не слишком прискорбно. Признаться, не сильно горюю по нему.

— Как бы там ни было, профессор Гейтс и я… словом, мы считаем, что есть кое-какие темные места.

— В пепле и костных остатках, вы имеете в виду?

Керт медленно покачал головой, не желая поддерживать шутку.

— Судебная экспертиза еще прояснит нам многое из того… — Конец фразы он проглотил. — Старший суперинтендант Темплер постоянно теребит нас. Думаю, Гейтс завтра с ней встретится.

— Но какое это все имеет отношение ко мне?

— Она считает, что вы можете оказаться, так или иначе, причастны к убийству этого человека.

Последние слова повисли в облаке сигаретного дыма между ними. Ребусу не было нужды переспрашивать: Керт понял невысказанный вопрос.

— Да, мы рассматриваем возможность убийства, — сказал он, неспешно наклоняя голову. — Есть признаки того, что он был привязан к стулу. Я прихватил с собой фотографии… — Он потянулся к стоявшему рядом на полу портфелю.

— Док, — сказал Ребус, — наверно, вам не полагается показывать их мне.

— Знаю. И ни за что не показал бы их вам, если б считал, что есть хоть малейшая вероятность вашей сопричастности к этому. — Он поднял глаза на Ребуса. — Но я вас знаю, Джон.

Ребус покосился на портфель.

— Многие и раньше заблуждались относительно меня.

— Возможно.

Перед ними на мокрые пивные подставки легла картонная папка. Ребус взял ее, раскрыл. Внутри лежало несколько десятков фотографий, снятых в сгоревшей кухне. На заднем плане еще курился дымок. В Мартине Ферстоуне трудно было признать человека. Он больше напоминал почерневший и облупленный манекен в витрине магазина. Он лежал ничком. Позади него валялся стул — две ножки и то, что осталось от сиденья. Но что удивило Ребуса — это плита: по какой-то непонятной причине поверхность ее почти не пострадала. На конфорке все еще оставалась жаровня. Господи ты боже — ее немножко почистить, и можно пользоваться опять. Трудно представить себе, что жаровня выдержала то, чего не смог выдержать человек.

— Обратите внимание на положение стула. Он упал вперед вместе с жертвой. Весьма вероятно, что человек сначала очутился на коленях, потому что стул опрокинулся, а потом, соскользнув с колен, растянулся на полу. Видите, как он руки держит? Совершенно по швам.

Ребус видел, не понимая, что из этого следует.

— Мы полагаем, что обнаружили остатки веревки… синтетической бельевой веревки. Верхний слой расплавился, но нейлон — материал стойкий.

— В кухне часто хранятся веревки, — сказал Ребус, сказал, просто чтобы поспорить, потому что вдруг понял, к чему все это ведет.

— Согласен. Но профессор Гейтс… ну, он отдал это на экспертизу…

— Потому что считает, что Ферстоуна привязали к стулу?

Керт ограничился кивком.

— На других снимках… на некоторых из них, взятых крупным планом, вы можете заметить куски веревки.

Ребус заметил.

— И вот вам последовательность событий: человек находится в бессознательном состоянии, привязанный к стулу. Он приходит в себя, видит, что кругом бушует огонь, чувствует, что ему трудно дышать от дыма. Он пытается высвободиться, стул опрокидывается, и тут уж он начинает задыхаться по-настоящему. Его душит дым, и он погибает от нехватки воздуха раньше, чем огонь сжигает его путы.