Жиголо - Сергей Валяев

Припарковав машину, вышел на пространство, продуваемое сырыми ветрами. Поежился от мысли, что мог каждый день ходить меж этими чудовищными мертвыми строениями и думать, что жизнь удалась.

Подъезд был защищен от мелких террористов металлической дверью, да нажатие на кнопочки с цифрами «3», «7», «9» открыли её. Дремавшее кошачье семейство прыснуло из-под ног, точно смех циркового арлекина. Стены и лифт были исписан призывами «бить жидов и спасать Россию». Одни глупцы ищут абстрактного врага, усмехнулся я, другие — конкретного. Все хотят найти, кто виноват и что делать? Кажется, я тоже в их числе.

Ну да ладно, утешаю себя, не я придумал этот мир и даже не я первым начал боевые действия, но если они начались, то отступать некуда: мы все стоим на последней ступеньке, после которой начинается замусоренный подвал, где пытают окровавленные тушки наших душ, потравленные сахарным гексогеном.

Дверь в общий коридор была приоткрыта. Вместе с теплым домашним запахом у истомленной пыльной лампы плавали сновидения.

Женщина в джинсах и майке встречает меня на пороге, как обеспокоенная мать встречает гулящего сына. На миловидном лице Александры легкие следы поспешного грима цвета сочинских чайных роз. А в уголках её влажных глаз таилась иступленная страсть…

— Наконец-то, проходи, — и буквально затянула меня в квартиру. — Я сейчас, Дима.

— А я торопился, — топтался на мраморных плитах маленькой прихожей, чувствуя, как мой навоженный агрессивный запах рвется в чистое пространство комнат, заполненных джазовой мелодией.

— Что? — крикнула из спальни.

— Того, — застеснялся, — меня бы постирать. Пахну как ковбой из Майями.

— Ты был в Майями?

— Не был я ещё там, — забурчал, — пока, — расшнуровывал армейские ботинки. — Говорю, пахну как пастух.

— Кто труп?

— Какой труп?

Это называется двое, он и она, поговорили в четыре часа утра под горячие ритмы негритянского джаз-банда из вышеупомянутого Майями.

Эх, оказаться бы сейчас под пыльными североамериканскими пальмами, чтобы греть мамон у мирового океана и не думать о любимой сторонке, где происходят странные события, похожие на бесконечную ночь длинных ножей. Да нет, черт возьми, нельзя в Майями! Кто тогда остановит кровавую резню здесь? Патетично? Возможно? Что не мешает мне чувствовать себя причастным к новейшей истории.

— Так о каком трупе речь? — появилась Александра с банным полотенцем и, чуть поморщившись, сказала: — Все же я тебя пополоскаю…

— Как енот-полоскун полощет рака, — вспомнил зоологический мир, чтобы очистить его от песочка, а потом слопать за милую душу, да?

— Ага, — радостно ответили мне и облизнулись.

Вот за что люблю дам, так за их непосредственность. Хотя, как известно, женщины делятся на дам и не дам. В первом случае, они дают сразу, а потом берут все, включая и святую душу, во-втором — тоже самое, но с играми в собственную святость.

— Живым я отсюда, кажется, не выйду, — вздохнул, переступая порожек ванной комнаты.

— Не бойся, выйдешь, — засмеялась Александра. — Давай-давай, не стесняйся. — Открыла кран, тиснула в руки флакон с пеной и под шум воды вышла вон: — Ныряй, я сейчас…

Ванная комната походила на монументальное произведение искусства, созданное по индивидуальному заказу. Даже не верилось, что такое можно пристроить в панельном доме. Мрамор черный-мрамор белый, позолота ручек, огромное зеркало и главное: похожее на морскую шлюпку «джакузи» со всеми удобствами для помыва. Унитаз цвета «глотка нового дня» (это я про кофе) напоминал царский престол, на который было страшно сесть.

Я почесал затылок: что делать? Оскорблять такую красоту своим ароматным телом? Однако делать нечего — корытце ванны заполнялось озерной, казалось, водой. Вылил туда содержимое флакона и, стащив трусы, заступил в шлюпку «джакузи», в которой задымилась пена. Эх-ма! Жизнь наша! Омоем тело и душу, чтобы после грешить, не так ли, сержант?

В теплой воде почувствовала себя, как космонавт в невесомости: было легко и приятно. Как мало надо для счастья — плыть в озерном пространстве нашего неустойчивого бытия и ни о чем не думать. И о чем можно думать, если находишься в полной безопасности. Так, наверное, чувствует себя ребенок в юрте маминой утробы. Хорош-ш-шо!

— Не уснул, — вошла Александра с подносом в руках. — Коньячку для душевного уюта?

— Можно, — и поднял маленький бокал, на донышке коего плескалась жидкость, настоянная на французских холеных клопиках, о которых я и сказал.

— Какие ещё клопики, — возмутилась гостеприимная хозяйка, — коньячок на родных мухомориках.

— Ну, тогда другое дело, — притворно успокоился я и произнес тост. За твои глаза, похожие на карельские озера.

— Нет, — не согласилась, — у меня глаза, как патовый лед айсбергов.

— Как это?

— Айсберг таит, да?

— Так.

— А внутри него хранится этот патовый лед — синий-синий…

— Ну?

— Что ну? — передразнила. — Красиво же.

— Не знаю, — пожал плечами, — не видел. А карельские озера видел.

— Ах ты, противный, — и шлепнула ладонью по воде.

— Может лучше выпьем, — вскричал, отплевываясь от мыльных брызг, — … и что-нибудь, кроме шампуня!

— А-а-а, — махнула рукой прекрасная женщина. — Гуляй, рванина!

Из воздуха возникла бутылка коньяка с этикеткой, на которой горбились хребты араратских гор — и праздник любви начался.

После активного возлияния границы реального мира начали терять строгие линии. Было такое впечатление, что мы, находясь в полузатопленной шлюпке, переплываем в другое измерение, где не существует таких земных понятий, как высота, длина и ширина. В этом смысле новая среда обитания была подвижна: её полагаемые рубежи напоминали искрящуюся неустойчивую субстанцию, которую можно свободно пройти насквозь, чтобы в свою очередь…

— Я сейчас взлечу, Дима, — чувствовал под руками вибрирующее от смеха обнаженное и крепкое тело новой женщины.

— Полетим, — требовал я, — но вместе.

— Конечно, вместе.

— Но я пока не могу, — признался.

— Почему?

— Это… буй… мешает.

— Какой буй?

— Какой-какой, — смеялся, — обыкновенный такой буй.

Когда Александра таки вникла о чем я, то, хохотнув, нырнула в мутные от пены воды, словно не веря мне до конца. Она ещё не знала, что я не вру, если это делаю, то в крайних случаях. А зачем лгать той, которая нравится глазами с льдинками?

Я почувствовал, что предмет, препятствующий моему взлету к неизведанным мирам, исследуют самым тщательным образом. Так, должно быть, любознательные ученые из экспедиции Ж. — Ж. Кусто изучают фауну и флору Тихого океана.