Жиголо - Сергей Валяев

— Ух! — вынырнула пытливая женщина из глубоководной бездны «джакузи». — Какой там буй! — Воскликнула. — Там атомная подводная лодка Щ-29!

— Щ-29? — удивился я. — Как интересно.

— Ну точно! — потекшая тушь окаймила её глаза и моя будущая женщина смахивала на сказочную экзальтированную принцессу.

— А что такое у нас «Щ»? — валял дурака.

— «Щедрый», — хохотала.

— С ума сойти, — губами обследовал женскую грудь, она была скользкой и напоминала плотные мячики с двумя ниппелями сосок. — А двадцать девять?

— Сам догадайся!

Смеясь, мы посмотрели друга на друга и прекрасно поняли…

— Не пора ли субмарине войти в гавань, — предложила Александра.

— А почему бы и нет, капитан, — не противилась команда Щ-29.

Словом, случилось то, что случилось. Почти так, как поется в модных песенках: «Каждый хочет любить, и солдат и моряк. Каждый хочет иметь…» или «…и в гавань входили корабли», и их встречали декоративными взрывами петард и праздничными здравицами.

После благополучного завершения торжеств на воде, над и под ней они продолжились на суше — правда, после короткого отдыха.

— Может, бой хочет бай? — поинтересовалась женщина, когда мы оказались в спальне, освещенной напольным светильником, похожим на яйцо динозавра.

— Я хочу, — обнял её за плечи, — тебя.

— Дай перевести дух, хуанито, — прилегла на мою грудь и внимательно взглянула.

— Что, родная?

— Лю-бу-юсь, — проговорила по слогам. — Какой ты красивенький, уточнила, — у меня.

— Дурочка, — застеснялся. — Какой есть. — И отшутился: — Пацан как пацан.

— Пацан, а я… — запнулась, — тетка.

— У меня никогда не было такой великолепной тетки, — и притянул её лицо к своему, — с глазами патового льда.

— Правда?

Я рассмеялся: поначалу все женщины кажутся такими недоступными, как кордельерские скалы, а когда они, прекрасная половина человечества, покорены, то происходит некое странное превращение: становятся чересчур доверчивыми и частенько глупенькими. Александра замахнулась, мол, как дам за дам. Я перехватил её руку, и мы принялись бороться, похожие со стороны на борцов вольного стиля. Понятно, что в конце концов победила дружба.

Женское тело было грамотным в любви, но давно не востребованным, выражусь столь не изящно. Прежде Александра сдерживала чувства, словно не веря в происходящее, затем, очевидно, убедившись в искренности моих чувств, решила не сопротивляться и плыть по бурному течению реки — реки первородного греха. Ее скуластое (с азиатинкой) лицо заострилось, в створках раковин век угадывались жемчужины зрачков, губы, наполненные энергией вожделения, были искажены в пароксизме наслаждения…

Она была потрясающе откровенной в любви, моя новая женщина. Она будто умирала, чтобы через несколько мгновений (или вечность?) воскреснуть.

— Прости, — говорила. — Я совсем не думаю о тебе.

— Милая, — посмеивался, — я тот, кто думает о себе сам, как реактор АЭС.

— АЭС? — не поняла.

— «Атомное чувство — любовь, берегись-берегись его», песенка такая.

— И что?

— Скоро подойдет реакция в реакторе, — шутил, — и тогда держись!

— А что было в ванной комнате? — удивилась.

— Детские забавы, — ответил. — Игра в «американку».

— Игра в «американку»?

Пришлось объяснить: частенько в школе мальчики и девочки спорят спорят по любому поводу. Проигравший обязан выполнить любое желание победителя, то есть исполнить «американку». И как правило, девочки стараются уступить.

— Почему?

Я отвечал: не может же она тащить пацана в укромный уголочек, чтобы там вволю потискаться, а мальчишки только об этом и думают, и делают. Александра рассмеялась: получается, я мечтала тебя, хуанито, затащить затащить с определенными целями?

— Наша цель — Майями!

— Майями?

— То есть райское наслаждение, — объяснил, — как там.

— Ты был в Майями? — повторила вопрос.

— Нет, хотя думаю: эдем на земле, — ответил. — У меня там школьный друг живет — Славка Седых…

— А я здесь с тобой, — её тело было шелковистым и палящим, точно песок на незнакомом океанском побережье с декоративными пыльными кипарисами, как в раю.

Это было последнее, что зацепило мое воспаленное от плотской услады сознание. Возникло впечатление, что моя восторженная душа воспарила из консервной оболочки тела и метнулась в некий туннель — то ли смерти, то ли вселенского перехода из одного измерения в другой.

С невероятной, близкой, должно, к скорости света душевная моя субстанция в 4,5 грамма перемещалась по туннелю, похожему на открытый космос беспредельной своей бесконечностью, сафьяновым мерцанием умирающих звезд и далекими, нарождающимися в муках химерическими галактиками… Затем впереди брызнул свежий рассвет, и с каждым мгновением он насыщался, словно этот незнакомый пространственный мир, как холст, пропитывался колером фанатичного живописца.

После последнего судорожного движения душа моя впадает в безбрежное пространство ультрамаринового наслаждения. Необыкновенная легкость потустороннего полета и радость освобождения от земных пут делают её бестолковой: беспечно кувыркается она в многомерном ОКЕАНЕ ЛЮБВИ.

И продолжается это до тех пор, пока из ниоткуда возникает воронка, которая, разрастаясь, начинает затягивать в смутное нутро свое беззаботную, как дитя в песочнице, душу. И когда субстанция в 4,5 мегатонн понимает, что возвращение в мрак жалкого плоского мира неизбежно, то исторгает из себя такой отчаянный вопль — вопль обманутой души, что, кажется, сама она гибнет навсегда в ослепительной вспышке ядерного оргазма…

— Тише, милый, тише, — слышу знакомый голос, — ты весь район перебудишь. И особенно телефонисток АТС.

— АТС?

— Телефонная, говорю, станция. Здесь рядом. Там такие барышни, засмеялась. — Еще прибегут…

— Прости, — пытаюсь восстановить дыхание: душа вновь вернулась в консервную банку тела, и это возвращение трудное. — Кричал, что ли?

Александра смеется: если бы так — орал, как гиббон с бананом на баобабе, на которого охотится царь зверей.

— Я — гиббон с бананом? — обижаюсь в шутку. — А ты тогда кто?

— И я тоже, — хохочет, — гиббон, — целует в щеку, — но женского рода.

— Это утешает, — признаюсь, зевая. — Извини…

— Спи-спи, — просит.

Я почувствовал приятную теплынь обожания, исходящую от любимой, и, закрыв глаза, поплыл на волне приятного сновидения. И скоро эта волна небытия превращается в океанскую, где бултыхаюсь я. Вода чиста и виден подводный подвижный мир, завешенный гардинами водорослей. Берег золотится песком и кажется диким: ни одной живой души. Тихие волны прибивают меня на отмель, нагретую смиренным солнцем. Незнакомая местность настораживает, но не настолько, чтобы бежать. И куда бежать? Куда идти, сержант? В нерешительности переминаюсь на шипящей линии, где сходятся в вечном своем противоборстве суша и вода. Растительность странная — южно-кактусовая, а вдали плавятся кипарисы из цветного пластика.