Зимний сон - Кензо Китаката

Когда я вернулся с пробежки, Осита все еще сидел перед очагом.

Прошлой ночью его быстро сморило от выпивки, и он заснул у камина, так и не доев свой сельдерей. Сон его был беспокоен. Когда я с утра проснулся, хижина совсем согрелась, огонь догорал. Языки пламени плясали уже не так резво, я пошерудил угли и подкинул свежих поленец.

У камина вполне можно было спать – достаточно было укрыться одеялом.

Приняв душ, я принес две банки пива и предложил Осите.

– Что ты видишь, когда бегаешь, сэнсэй?

– Почему интересуешься?

– Это же все не ради здоровья.

– Ты прав. Здоровье тут ни при чем.

– Мне и в голову не приходило бегать.

– А у меня всю жизнь тяга к движению.

На мне был купальный халат, на голове – банное полотенце.

Я не слишком беспокоился, что нагрянут полицейские. Проходили дни: вполне возможно, что по их предположениям предмет поисков перестал иметь ко мне отношение.

– Хорошо выглядишь. Похож на боксера перед боем.

– Скорее уж после.

– Потому что с пивом?

– Наверно.

Осита засмеялся. Первый раз я это видел. Сквозь улыбку проступала глубокая грусть, это было нестерпимо видеть.

Скиталец вполне органично вписывался в интерьер с очагом. Верно, этот человек пришел из моего сердца.

– Я видел твое полотно, сэнсэй.

– Законченная картина мне уже неинтересна.

– И даже та?

Как видно, Осита говорил о «Нагой Акико».

– Где она сейчас?

– Ты спросил как про живую. Правда, у нее будто своя душа.

Осита снова засмеялся.

– В токийской галерее. Туда она… переселилась. Я пошел другое полотно посмотреть и увидел ее. Какой-то человек хотел ее купить, но старший по галерее сказал, картина сама найдет себе хозяина – мол, его попросили тщательно подходить к отбору. Клиент, естественно, был взбешен.

Похоже, это сказала Нацуэ – никогда не собирался писать полотно, которое будет само выбирать себе владельца.

– Хотелось сесть перед портретом, да так и умереть. Я сделал над собой усилие, сумел-таки.

Я закурил. В жилах струилось пиво.

– Эта картина высасывает из людей жизнь. Теперь я понимаю, что имел в виду управляющий: она действительно выбирает владельца.

– Похоже, ты смотрел на нее поверхностно.

– Вот как…

– Наверно, вернее было бы сказать, что это я не смог донести сути.

– Нет, просто не в моей власти такое увидеть. Да, так вернее. На нее нельзя по-настоящему смотреть – с ума можно сойти.

– Когда начнешь писать свои картины, тогда и рассуждай.

– А я уже… – Осита расстегнул сумку, стоявшую в углу комнаты, и вынул несколько альбомов.

В них были акварели. Полных два альбома, ни одной чистой страницы.

Техники у него не было никакой. Для рисунков Оситы наличие или отсутствие умения вообще не играло никакой роли. Он не рисовал напоказ. Ему хотелось плакать, и не плакалось, хотелось закричать – не кричалось, тогда он стал рисовать.

– А зачем ты это нарисовал?

– Зря, да?

– Мне интересно, чем было вызвано такое желание.

– Просто захотелось. Никаких других причин.

– Это хорошо.

Я просматривал акварели одну за другой. Это были мольбы о помощи и крики боли. Не слишком разборчивые крики – я не улавливал голоса.

– Ну вот, я посмотрел. Что тебе сказать?

– По правде говоря, мне все равно, хороши они или плохи. Когда я увидел твои полотна, то понял: ты рисуешь то, что лежит у меня на сердце. Я подумал, что тоже могу нарисовать свое сердце, почему бы и нет.

– Ты не нарисовал его.

– Верно. Я не утверждаю, что у меня получилось.

– Значит, все это – мусор.

– Бросим в огонь?

– Сначала послушай: я не стану рассказывать, плохи твои картины или хороши. Они находятся совсем в ином измерении, это чувствуется.