Искатель, 2004 №3 - Станислав Васильевич Родионов

мафия вооружена, организована и спрутообразна; что нельзя было зеленого оперативника, то есть меня, оставлять, в сущности, одного на таком участке; почему после покушения на него, то есть на меня, мы не навалились на эту трассу; почему товарищ майор, пивший пиво… Я не мог взять в толк, но меня стало клонить к гипнотическому сну. Посреди оперативного совещания… Видимо, у нервов тоже есть свои предохранители. Но, похоже, они, предохранители, опередили события…

Дверь открылась. Дежурный натренированно-зычным голосом крикнул:

— Товарищ майор, Палладьева просят выйти.

— У нас совещание!

— Там какое-то ЧП…

— Палладьев, — приказал майор, — удались на одну секунду и обратно. Не можешь без ЧП, растак тебя в фейс!

Я вышел в коридор. Там сидела Люба. Заплаканная, кудлатая, дрожащая…

— Что с тобой?

— Игорь, я убила Анатолия Семеновича, Митькиного дядю.

47

Крупное вытесняет мелкое, важное отметает пустяшное. Кажется, Люба сообщила об убийстве… А меня накрыло подозрение — черное, как глубина космоса. Я молчал, осознавая. Уже говорил о силе судьбы. Теперь лишь уточню два момента…

Во-первых, я всю жизнь буду притягивать неприятности. Во-вторых, всю жизнь Люба будет рядом и помогать эти неприятности притягивать.

Я отвел ее в свой кабинетик и дал воды.

— Рассказывай.

— Убила я…

— Давай по порядку. Где он сейчас?

— Лежит дома.

— Врача вызывала?

— Да, подтвердил смерть, справку написал.

— Как убила?

— Ядом.

— Умышленно?

— Да.

— Зачем же? — изумился я. — Ты же к нему относилась как к родному.

Люба разрыдалась и говорить уже не могла. Я смотрел на нее, схваченный противоречивыми чувствами — какая-то смесь жалости, злости, обиды. Что я мог для нее сделать? Убийство есть убийство. Только помочь разобраться, а в убийствах разбираются при помощи следствия.

Я прервал совещание и доложил майору. Он глянул на меня с ехидным торжеством, словно предвидел это убийство; хуже — словно я тут замешан. Он и словесно добавил:

— Лейтенант, может, и участкового она?

Сказано серьезно, без усмешки, при всех. Сказано в мой адрес, как опекающего Любу. Как оперу, который разбирался во всех ее криминальных выкрутасах Я хотел возразить, но майор уже звонил в прокуратуру. Положив трубку, он приказал:

— Бери машину, заскочи за следователем — и на труп…

С одной стороны, дядя Митьки Брыкалова, особняк, Люба, ее рабочее место; с другой стороны, заурядное происшествие с трупом, следователем прокуратуры и понятыми. Впрочем, особенность была: труп чист, как после бани, в доме порядок, ни крови, ни вывороченных шкафов.

Видимо, когда-то в доме кипела богатая и полнокровная жизнь. На стенах картины, на полу ковры. Современная кухня в пластике и с электроплитой. На втором этаже кабинет с библиотекой. Кем же был отравленный старик?

В его спаленке, кроме кровати, стола и кресла, ничего не было. Мне казалось, что Рябинин испытывает затруднение: нечего осматривать. Он даже судмедэксперта не захватил. Видимо, отравление — самый чистый способ убийства.

Я привык к стилю оперативников, к беготне и суетне. Рябинин глянул на труп, на постель и теперь стоял посреди комнаты, не то размышляя, не то разглядывая. Сколько ему? Лет пятьдесят. Невысокий, грузноватый, седовато-кудлатый, в громадных очках.

Понятые сидели в одном углу. Люба — в противоположном. Осмотр места происшествия в присутствии подозреваемой иногда дает неожиданные результаты. Мне Рябинин поручил вызвать сантранспорт и отправить тело в морг. Я вышел, чтобы не мешать.

Когда позвонил и вернулся, Рябинин в другой комнате с давно не топленным камином уже допрашивал. Люба отвечала не голосом, а голоском, которого я в ней не подозревал. Видимо, о своих отношениях с умершим и его племянником она уже все рассказала.

— Говоришь, Анатолия Семеновича любила?

— Очень добрый человек…

— Любила и отравила?

— По глупости.

— Гражданка Белокоровина, как можно убить человека по глупости?

— Запуталась…

Мне бы уйти, но я официально присутствовал при допросе — Рябинин меня и в протокол вписал. Но мне бы лучше уйти.

— Белокоровина, подробнее.

— Подсыпала ему в еду порошок из баночки.

— Из какой баночки?

— Нашла здесь в аптечке. Пришпилен ярлык, и от руки написано «Порошок женьшень». Митька объяснил, что этот корень жизнь продлевает.

Как только я услышал слово «Митька», во мне родилась мгновенная надежда. На что? На Митьку, на его козни. Но Люба проговорила с глухим упрямством:

— Гражданин следователь, чего дохлую лошадь за хвост дергать? Я же призналась.

— Еще подергаем, — усмехнулся Рябинин. — Например, где эта баночка?

— Куда-то запропастилась. Не знаю…

— У Брыкалова банка, — предположил я.

— Откуда ты знаешь? — вяло спросила Люба.

Меня разрывала шизофреническая сила, разумеется, на две половины. С одной стороны, мне хотелось помочь следователю, как профессионал профессионалу; с другой стороны, от одного Любиного вида сердце сжималось и совсем пропадало.

— Лейтенант, пока ты звонил, вот что я нашел под кроватью.

И Рябинин протянул мне какую-то гадость в бумажке. Нечто биологическое, черное, скрюченное. Я посмотрел на Любу. Следователь мой взгляд перехватил.

— Опознать это она затрудняется.

— Мясо, — не затруднился я.

— Разве? — не совсем поверил Рябинин.

— Сергей Георгиевич, шашлык по-аргентински или там как. Жарит Брыкалов.

— Угощал дядю?

— Да вы что? Анатолию Семеновичу нельзя, он вообще мяса не употреблял, — возмутилась Люба.

— Значит, племянник у него был? — заключил следователь. — А зачем?

Люба не ответила. А я подумал, что Рябинин допрашивать не умеет. Он это подтвердил, задав другой вопрос, не дождавшись ответа на первый:

— Люба, ты кормила его всегда?

— Обязательно, три раза в день.

— Ужинал во сколько?

— В семь вечера.

Слава Рябинина преувеличена. Майор шарахнул бы рукой по столу, подпустил бы матюжка, освирепел бы взглядом — и сознанка готова. Господи, как хорошо, что Люба не попала к майору. Ну, а на кой черт знать, когда старик ужинал?

— Люба, а как ты узнала о его смерти?

— Пришла и увидела.

— Во сколько пришла?

— Часов в пять.

— Зачем пришла? — Очки Рябинина, казалось, встали из-под лохм на дыбы.

— Как… Ужинать…

— Ужин в семь, — вдруг рубанул следователь голосом таким, словно в комнате лопнул воздушный шар.

Люба… Что она делает? Я вскочил… Она бросилась мне на шею, на плечо — в общем, на меня — и зарыдала, содрогаясь и содрогая меня.

48

Я не знал, что делать. Рябинин знал.

— Отведи ее на кухню и успокой.

Сперва дал ей воды, но она только глотнула. Тогда я заварил чай — на такой чистенькой кухне приятно было суетиться. Люба выпила полчашки и попросила кофе, показав, что где стоит. Я сварил, дал ей, выпил сам и, определив по шуму, что тело покойного забрали, принес чашку Рябинину. Он спросил:

— Как она?

— Пьет