Иероглиф смерти - Антон Грановский

Отыскать дом Виктора Багирова (холост, тридцать шесть лет, не судим) оказалось делом несложным. Гораздо сложнее было проехать к нему, преодолев все препятствия, связанные со строительством новой станции метро.

Таксидермист жил в частном доме. Мария давно не была в этом районе Москвы и теперь смотрела по сторонам с некоторым удивлением. Справа от дороги светились окна шестнадцатиэтажных домов, сверкали неоновые вывески баров, ресторанов и ночных клубов. Слева из сумеречной темноты выступали еще более темные очертания приземистых, одноэтажных частных домов. Справа был почти Лас-Вегас, слева – покрытая тьмой, утонувшая в разводах грязи и мерцающих пятнах луж «деревня Гадюкино».

Нужный дом оказался вблизи строящейся станции метро. Он был огорожен деревянным забором, поверху которого была пущена колючая проволока. Вывеска, прибитая к забору, гласила:

Таксидермическая мастерская В. Багирова.

Изготовление и продажа чучел животных

Буквы были выведены ровно и прямо, видно было, что выводила их крепкая рука уверенного в себе человека. Маша припарковала машину, выбралась из салона и, перепрыгивая через лужи, кое-как добралась до железной дверцы. Здесь она увидела приделанный к забору домофон.

Нажатие кнопки, гудок… В динамике что-то зашуршало, а затем хрипловатый голос произнес:

– Кто там?

Маша склонилась над домофоном и громко сказала:

– Меня зовут Мария Любимова. Я вам звонила пару часов назад.

Дверь с тихим писком отворилась. Мария вошла во двор, с опаской поглядывая по сторонам и ожидая, что из тьмы с лаем выскочит какой-нибудь барбос, как это принято в частных домах, однако ничего подобного не случилось.

Маша взошла на ступеньки невысокого крыльца и собралась постучать в дверь дома, но дверь эта распахнулась сама собой, и в прямоугольнике света Любимова увидела невысокого крепкого мужчину.

– Входите! – сказал он и посторонился, давая Маше дорогу.

В прихожей горела флуоресцентная лампа, и в ее неверном свете Мария с любопытством оглядела Виктора Багирова. Он выглядел на свой возраст. Темно-рыжие, почти каштановые волосы аккуратно подстрижены и зачесаны набок. Взгляд темных глаз поражает своим спокойствием, лицо рябоватое, немного апатичное, но твердая полоска губ говорит о сильном характере.

Одет таксидермист был в белую футболку и джинсы, а поверх всего этого – длинный фартук из грубой коричневой кожи.

– Могу я взглянуть на ваше удостоверение? – осведомился Багиров спокойным голосом.

– Да, разумеется.

Мария достала из сумки удостоверение, раскрыла его и выставила перед собой. Мужчина внимательно прочел все, что там было написано, затем кивнул, посторонился и спокойно проговорил:

– Проходите в комнату, Мария Александровна. Там у меня рабочий беспорядок, но пусть это вас не пугает.

Мария вошла в комнату. И тут же остановилась, изумленно приподняв брови. Повсюду – на шкафах, на полках, на столе – стояли чучела птиц и мелких животных. Все они были выполнены так искусно, что казались живыми.

Окна были завешаны белыми, непроницаемыми шторами. На широком столе лежало что-то жутковатое, напоминавшее зверька, по которому проехал каток. Заметив замешательство Марии, хозяин дома объяснил:

– Вы оторвали меня от работы.

– Вы работаете на дому?

– Да. Здесь у меня и дом, и мастерская, и магазин. Садитесь, где вам удобнее.

Мария прошла к антикварному дивану, покрытому истертой плюшевой тканью, и с опаской присела на краешек. Диван оказался крепче, чем выглядел.

Багиров повернулся к ней спиной и взял со стеллажа початую пачку «Мальборо». Движения у него были сильные и уверенные, а открытая шея напоминала шею борца или боксера.

– Интересная у вас работа, – сказала Маша.

– Ага, – отозвался Багиров, пытаясь найти спички на консоли, заваленной нитками и тюбиками с клеем. – Чем-то похожа на вашу.

– И чем же?

Он закурил, затем повернулся к Маше и ответил:

– На допросах вы, опера и следователи, вытягиваете душу из своих подозреваемых. Я поступаю гуманнее, так как потрошу уже мертвые тушки.

– Не очень удачная аналогия, – сказала Мария.

И снова оглядела комнату. Серая сова и черный ворон, делившие одну полку под самым потолком, холодно и внимательно смотрели на нее сверху, и Мария вдруг подумала, что у человека, который набил этих несчастных птиц соломой и опилками, в точности такой же взгляд.