Дебютантка - Кэтлин Тессаро

В Америке Кейт обычно ходила по галереям одна. Больше всего она любила посещать Музей Гуггенхайма – Нью-Йоркский музей современной живописи и скульптуры. Перед огромными полотнами Джексона Поллока, основателя школы абстрактного экспрессионизма, могла стоять часами. Ей импонировали творческая злость этого художника, его необузданность и свобода. В такие минуты Кейт становилась истово верующей в силу искусства, сделавшегося для нее религией; языком искусства говорило с ней все непознаваемое, непостижимое и поистине священное. О, как Кейт мечтала, что придет день, когда она будет вот так же стоять напротив собственной работы, одной из многих вывешенных в этих стенах; она обязательно найдет свое место на ниве высокого искусства.

Но знакомство с Дереком Константайном спутало все ее планы, переменило все взгляды, смешало все представления.

«Этот твой Поллок – просто псих! – заявил Дерек. – С его картин осыпается краска. Ценность этой мазни падает с каждым днем. А ты знаешь, что он умер от пьянства?»

Эти слова поразили Кейт. Умер от пьянства! И даже картины Поллока гибнут, гениальные мазки его кисти медленно, но верно исчезают. Оказывается, твердое, как мрамор, бессмертие благородного искусства – всего лишь миф. На самом деле оно так же невечно, так же преходяще, как и все остальное, все то, что она любила и считала возвышенным. Искусство тоже уязвимо и подвержено капризам времени.

Теперь Кейт уже не могла смотреть на картины и не думать об их изъянах, о том, что они трескаются и выцветают прямо у нее на глазах.

«А мы с тобой сделаем кое-что получше», – обещал Дерек.

Лондон – это город, аккумулировавший в себе отжившее прошлое, город, принадлежащий истории, город призраков, насмешливо расставляющий перед ней капканы тончайших социальных различий. Нью-Йорк станет для нее чистым холстом, на котором она создаст шедевр новой жизни, обретет новую личность. А Дерек укажет ей путь к этому, проведет через все опасные ловушки.

Задумавшись о прошлом, Кейт все-таки споткнулась и упала. Затем поднялась и по запутанным лабиринтам залов двинулась дальше. Вскоре она оказалась в крыле, где располагались залы поменьше, и атмосфера в них была более интимная. Живописные полотна сменились фотографиями, развешанными на темных стенах. Наконец Кейт нашла то, что искала: зал номер 32, работы Сесила Битона. Портреты кинозвезд ХХ века: с начала двадцатых и вплоть до семидесятых годов. Вот на нее высокомерно взирает писательница Эдит Ситуэлл. Вот Уоллис Симпсон, ради женитьбы на которой Эдуард VIII в 1936 году отрекся от престола. Она смиренно смотрит прямо в объектив, а ее муж, герцог Виндзорский, задумчиво устремил взор куда-то вдаль, словно считает ниже собственного достоинства обращать внимание на фотоаппарат. Тут были и прославленный Уинстон Черчилль, и Марлон Брандо, который в момент съемки явно был не в духе, и Сальвадор Дали – этот, как всегда, валял дурака… Красавец Дуглас Фэрбенкс-младший, уже слегка поблекший… Сестры-двойняшки: виконтесса Фернесс и миссис Реджинальд Вандербилт – два разных человека на одно изумительное лицо, с жутковатой точностью, словно отражение в зеркале, повторяющие черты друг друга.

Кейт остановилась перед фотографией с подписью «Четыре дебютантки».

Так вот она какая, Дайана Блайт. Должно быть, здесь ей всего лет семнадцать, совсем еще ребенок. Поразительно выделяется из всех четырех дебютанток, одетых в традиционные для первого бала длинные белые платья. Какое юное, немыслимо красивое лицо, какая надежда сияет в ее глазах!

Дебютантка. Совсем другой мир, мир высшего света, где обитают прекрасные принцессы в девственно-белых воздушных платьях.

Чуть подальше висел еще один, уже двойной портрет Ирэн и Дайаны, лежащих головка к головке на зеленой траве лужайки и принимающих солнечные ванны. Белокурые волосы Дайаны контрастируют с темными локонами Ирэн. Глаза обеих прищурены, сестры над чем-то весело смеются.

А вот и третий снимок, на этот раз Ирэн позирует одна, держится напряженно и чопорно. Она запечатлена сразу после свадьбы. Под фотографией надпись: «Достопочтенная Ирэн, леди Эйвондейл». На новобрачной строгий костюм из темной саржи, отделанный лисьим мехом, и крохотная шляпка без полей. Здесь ей, наверное, лет двадцать, не больше, но выглядит она уже серьезной, умудренной опытом дамой, из таких со временем и выходят истинные столпы общества.

Рядом висел портрет Дайаны (Беби) Блайт в костюме Венеры – сдержанный, с претензией на тонкий вкус и художественность. Округлые формы ее фигуры соблазнительно просвечивают сквозь прозрачную ткань, и лишь искусная подсветка мешает разглядеть их как следует. От полудетской наивности ранних снимков не осталось и следа. Эта фотография излучает откровенную, вызывающую смутную тревогу сексуальную энергию восходящей голливудской звезды, которая гармонично сочетается с поистине неземной, холодной красотой настоящей богини. Надпись внизу гласила: «Этот портрет, один из нескольких портретов обнаженной натуры, созданных Битоном, долгое время считался слишком откровенным и смелым для публичной демонстрации и почти шестьдесят лет хранился в запасниках. Дайана (Беби) Блайт, загадочно исчезнувшая в 1941 году, была в свое время знаменитой светской красавицей. Веселый характер и неординарная, весьма оригинальная манера поведения создали ей исключительную репутацию в свете».

Кейт внимательно рассматривала портрет. «Веселый характер и неординарная, весьма оригинальная манера поведения». Вот она вся перед ней, почти голая. Смотрит на окружающих дерзким, вызывающим и потрясающе эротическим взглядом. И все же в глазах Дайаны чувствуется некое смущение. Может быть, потому что во всей этой композиции нарочитая, надменная поза Венеры несколько противоречит естественности и даже сердечности ее взгляда.

Потом уже Кейт купила в киоске несколько открыток с портретами сестер Блайт – штук пять, не больше, – и сунула их в сумочку.

Выйдя из галереи, она пересекла улицу и вышла на Сент-Мартинс-лейн, где один за другим располагались знаменитые театры «Колизей», «Элбери» и Театр герцога Йоркского. Они почти не изменились с тех времен, когда в их до отказа заполненных, душных зрительных залах сидели и сестры Блайт, наслаждаясь какой-нибудь комедией или опереттой. Кейт медленно пошла по Сесил-корт, узенькой пешеходной улочке, соединяющей Сент-Мартинс-лейн и Чаринг-Кросс-роуд, где находилось множество специализированных букинистических магазинов. В их витринах были выставлены редкие издания книг, а на лотках рядом с ними лежали кучи брошюр и эстампов, словно бы приглашая прохожих взять их в руки, поближе рассмотреть гравюру или пролистать приглянувшуюся книжку.

На одном из лотков продавались эстампы с изображением флоры и фауны, на другом – иллюстрации модных образцов одежды, на третьем – старые политические карикатуры. В этой ностальгии по прошлому было что-то неотразимо притягательное и утешительное. Кейт остановилась.

Порывшись в стопке с политическими карикатурами, она вынула одну из них, забранную в рамочку. Рисунок 1936 года. На нем был изображен красивый джентльмен в черном галстуке под руку с весьма привлекательной молодой женщиной в вечернем платье. Они входили в театр и приветствовали сидящую у перегородки другую, не менее элегантную пару. А в это время за ними растерянно наблюдали со стороны еще двое: мужчина и женщина, оба весьма представительные, хотя уже и немолодые. «Вот так мода пошла!» – с такими словами обращалась жена к мужу. Надпись внизу гласила: «Места в бельэтаже для фашистов».