Наш человек в Гаване - Грэм Грин

— Ну да, он снабжает меня секретными сведениями о нашей полиции.

— Осторожнее, мистер Уормолд! Лопес принадлежит к тем, кого можно пытать. — Оба они посмеялись, допивая свои «дайкири». В солнечный день легко смеяться над пытками. — Мне пора идти, мистер Уормолд.

— У вас, наверно, все камеры полны моих шпионов.

— Место еще для одного всегда найдется; на худой конец можно кое-кого пустить в расход.

— Я все же, капитан, как-нибудь обыграю вас в шашки.

— Сомневаюсь, мистер Уормолд.

Он видел в окно, как Сегура прошел мимо серой статуи Колумба, будто вырезанной из пемзы, и направился к себе в управление. Тогда Уормолд заказал еще одно даровое «дайкири». Гаванский клуб и капитан Сегура заменили «Чудо-бар» и доктора Гассельбахера — это была перемена, с которой приходилось мириться. Назад ничего не вернешь. Доктора Гассельбахера унизили в его глазах, а дружба не терпит унижения. Он больше не видел доктора Гассельбахера. В этом клубе, как и в «Чудо-баре», он чувствовал себя гражданином Гаваны. Элегантный молодой человек, который подавал «дайкири», и не пытался всучить ему, словно какому-нибудь туристу, бутылку рома из тех, что стояли на стойке. Человек с седой бородой, как всегда в этот час, читал утреннюю газету; забежал почтальон, чтобы на пути проглотить бесплатную рюмку спиртного, — все они, как и он, были гражданами Гаваны. Четверо туристов весело вышли из бара с плетеными корзинками, в которых лежали бутылки рома; они раскраснелись и тешили себя иллюзией, что напились даром. Он подумал: «Они иностранцы, их-то, конечно, не пытают».

Уормолд слишком быстро выпил свой «дайкири», так что у него даже глаза заслезились; он вышел из клуба. Туристы, перегнувшись, заглядывали в колодец семнадцатого века; они побросали туда столько монет, что могли дважды заплатить за свои коктейли; зато они наворожили себе, что еще раз побывают в этих благословенных местах. Его окликнул женский голос и он увидел Беатрису, которая стояла между колоннами аркады, возле антикварной лавки, среди трещоток, бутылей из тыквы и негритянских божков.

— Что вы здесь делаете?

Она объяснила:

— Я всегда волнуюсь, когда вы встречаетесь с Сегурой. На этот раз мне хотелось удостовериться…

— В чем?

Может быть, она, наконец, стала подозревать, что у него нет никаких агентов? Может быть, она получила инструкции следить за ним — из Лондона или от 59200 из Кингстона? Они пошли домой пешком.

— В том, что это не ловушка и что вас не подстерегает полиция. С агентом-двойником не так-то легко иметь дело.

— Зря вы беспокоитесь.

— Вы слишком неопытны. Вспомните, что произошло с Раулем и Сифуэнтесом.

— Сифуэнтеса допрашивала полиция. — Уормолд добавил с облегчением: — Он провалился, теперь он нам больше не нужен.

— А как же вы тогда не провалились?

— Он ничего не выдал. Вопросы задавал капитан Сегура, а Сегура — один из наших. Мне кажется, что пора выплатить ему наградные. Он сейчас составляет для нас полный список иностранных агентов в Гаване — и американских, и русских. «Дикие утки», как он их называет.

— Ну, это большое дело. А сооружения?

— С ними придется повременить. Я не могу заставить его действовать против своей страны.

Проходя мимо собора, он, как всегда, бросил монету слепому нищему, сидевшему на ступеньках. Беатриса сказала:

— На таком солнце жалеешь, что ты и сам не слепой.

В Уормолде проснулось вдохновение. Он сказал:

— Вы знаете, а он ведь на самом деле не слепой. Он все отлично видит.

— Ну, тогда он очень хороший актер. Я наблюдала за ним все время, пока вы были с Сегурой.

— А он следил за вами. Откровенно говоря, он — один из лучших моих осведомителей. Я всегда сажаю его здесь, когда иду на свидание с Сегурой. Простейшая предосторожность. Я совсем не так беззаботен, как вы думаете.

— Вы ничего не сообщали об этом в Лондон?

— Зачем? Вряд ли у них заведено досье на слепого нищего, а я не пользуюсь им для получения секретных сведений. Но если бы меня арестовали, вы узнали бы об этом через десять минут. Что бы вы стали делать?

— Сожгла бы все бумаги и отвезла Милли в посольство.

— А как насчет Руди?

— Велела бы ему радировать в Лондон, что мы сматываем удочки, а потом уйти в подполье.

— А как уходят в подполье? — Он и не пытался получить ответ. Он говорил медленно, давая волю своей фантазии. — Слепого зовут Мигель. Он служит мне из чувства благодарности. Видите ли, я когда-то спас ему жизнь.

— Каким образом?

— Да так, ерунда! Несчастный случаи на пароме. Просто оказалось, что я умею плавать, а он нет.

— Вам дали медаль?

Он быстро взглянул на нее, но прочел на ее лице только невинное любопытство.

— Нет. Славы я не сподобился. Если говорить по правде, меня даже оштрафовали за то, что я вытащил его на берег в запрещенной зоне.

— Какая романтическая история! Ну, а теперь он, конечно, готов отдать за вас жизнь.

— Ну, это слишком…

— Скажите, есть у вас где-нибудь маленькая грошовая книжка в черном клеенчатом переплете для записи расходов?

— По-моему, нет. А что?

— Где вы когда-то записывали, сколько истрачено на перышки и резинки?

— Господи, зачем мне перышки?

— Да нет, я просто так спрашиваю.

— Записную книжку так дешево не купишь. А перышки — у кого же теперь нет автоматической ручки?

— Ладно, не будем об этом говорить. Это мне как-то рассказывал Генри. Ошибка.

— Какой Генри?

— 59200, — сказала она.

Уормолд почувствовал какую-то странную ревность, несмотря на правила конспирации, она только раз назвала его Джимом.

Когда они вошли, дома, как всегда, было пусто; он понял, что больше не скучает по Милли, и с грустью вздохнул: хотя бы одна любовь больше не причиняла ему боли.

— Руди ушел, — сказала Беатриса. — Наверно, покупает сладости. Он ест слишком много сладкого. Но, по-видимому, затрачивает уйму энергии, потому что совсем не толстеет. Но на что он ее тратит?

— Давайте поработаем. Надо послать телеграмму. Сегура сообщил мне ценные сведения относительно просачивания коммунистов в полицейские кадры. Вы даже не поверите…

— Я готова верить во что угодно. Смотрите. Я обнаружила в шифровальной книге очень забавную вещь. Вы знали, что есть специальное обозначение для слова «евнух»? Неужели оно так уж часто встречается в телеграммах?

— Наверно, нужно для Стамбульского отделения.

— Жаль, что оно нам ни к чему, правда?