Моя шоколадная беби - Ольга Степнова

В траурном зале было много народу. По одинаково грустным лицам, обилию дорогих букетов и атмосфере всеобщей скорби, Катерина поняла, что Роберт Иванович был человек действительно хороший, и смерть его вызвала у очень многих людей чувство невосполнимой утраты. Дамы и господа были очень состоятельны – тёмные наряды, лица без косметики, отсутствие вычурных украшений не могли скрыть этого. Катерина и представить не смогла, что среди этих благородных, породистых лиц может быть и лицо убийцы. Она бросила это бесполезное занятие – всматриваться в лица пришедших, прислушиваться к их тихим разговорам. Она в своём красном платье почувствовала себя куртизанкой среди монашенок, но как ни странно, не поймала на себе ни одного осуждающего взгляда. Катя спиной прижалась к стене, протиснулась поближе к гробу, увидела, что он закрыт и вдруг громко, навзрыд разрыдалась. Это было так неожиданно для неё самой, что она подумала: всё, пропала, сейчас все эти благородные тёти и дяди осудят её показное горе, начнут насмешливо переглядываться, брезгливо и презрительно смотреть на неё. Но ничего подобного не произошло, кто-то наоборот подхватил её сочувственно под локоток и сказал на ухо: «Тихо, тихо!» Гроб вдруг поехал куда-то на полозьях, скрылся за чёрной шторкой. Катерина затихла и поняла, что опоздала безнадёжно, что церемония уже подходит к концу – все слова сказаны, слёзы пролиты, и гроб уехал в страшную топку, и там его будет терзать огонь, превращая в пепел и прах… Она схватила подхватившую её руку и сильно сжала чьи-то холодные пальцы.

– Господи, – прошептала она, – ну неужели нельзя было похоронить его по-человечески?! Зачем эта печка?

– Папа всегда говорил, что хотел бы быть кремированным. Я увезу его с собой в Америку, – негромко сказал ей голос на ухо.

– Папа?! – вскинула Катерина глаза. – Папа?! – Её словно ушатом холодной воды окатило. Перед ней стоял Роберт, помолодевший на двадцать лет. На нём были безумно широкие шорты кирпичного цвета, белая майка с изображением Эйфелевой башни и бейсболка козырьком назад, которую он почему-то не снял, находясь на этом скорбном мероприятии. У него были пронзительные, насмешливые серые глаза, лёгкий акцент – не акцент даже, а погрешности в ударениях, – и не очень скорбящий вид.

– Меня зовут Мартин, – на ухо зашептал он Кате и потянул её к выходу за локоть. – Я сын Роберта Ивановича. Он мне писал про вас, и я вас сразу узнал! Вас невозможно не узнать! – Он тихонько засмеялся, прикрыв рот рукой, видимо для того, чтобы своим хорошим настроением не шокировать публику. – Ведь вы же Катя?

Толпа уже потянулась к выходу: всё было чинно, прилично, деликатно, и с надрывающей душу искренней скорбностью.

– Я Катя, – сказала Катя, и как ей показалось – неприлично громко сказала. – Я Катя, – тише повторила она. – Неужели он вам про меня написал?

– Да, незадолго до смерти. Вы на машине? Подождите меня, я хотел бы с вами поговорить.

Она прождала его почти два часа. Немного сместив ударение, он сказал: «Сейчас!» и исчез в здании крематория. Катерина промаялась всё это время, борясь с двумя противоречивыми желаниями: броситься вслед за Мартином и потихоньку улизнуть домой.

Он появился, неся в руках какой-то горшок. Катерина и обрадовалась, и испугалась. О чём они будут говорить? Откуда он взялся и почему так безоблачно весел? Может, именно он пристрелил любимого папочку, узнав, что у него молодая любовница?.. Всё-таки нужно было удрать домой.

«Нет, – сказала она сама себе, – ведь я решила во всём разобраться».

– Папины друзья и коллеги решили собраться на поминки в одном из его кафе, – сказал Мартин, передав Катерине странный горшок и усаживаясь на пассажирское сиденье. – А я сослался на то, что у меня скоро самолёт. Давайте заедем в другое кафе, где нас никто не знает, и посидим там часок. – Он очень странно ставил ударения в словах – как будто бы между гласными, если такое возможно.

– Давайте, – кивнула Катерина, рассматривая белых ангелочков, барельефом изображённых на керамическом горшочке. Она поставила его на колени. – Что это? – спросила она Мартина.

– Всё, что осталось от папы, – с грустной улыбкой ответил он. – Это урна, которую я увезу с собой.

– Нет! – заорала Катя и попыталась выскочить из машины, бросив руль.

– Ну что же вы! – Мартин, подхватив горшочек, удержал её за руку и укоризненно покачал головой. Он поставил горшок сначала себе на колени, потом подумал и убрал его в ноги. – Не бойтесь! Это всего лишь прах. Я кучу денег отвалил за то, чтобы мне выдали его именно сегодня, а не через сутки, как полагается. В России странное отношение к смерти. Почему-то все страшно пугаются всей этой атрибутики.

– А вы в Америке её страшно любите? – стуча зубами от внезапного озноба, спросила Катя.

– Нет, ну зачем же так буквально! Просто смерть – это часть жизни, и там у нас принято относиться к этому весьма спокойно. Мы не гнушаемся подумать заранее, где и как будем похоронены, прикупить себе место на кладбище. Мы не считаем лишним написать завещание и отдать распоряжения родственникам, даже будучи в молодом возрасте. Это нормально!

– Нет, это ненормально. – Катерина повернула голову и посмотрела на его чёткий, благородный профиль. Наверное, Роберт был таким же подтянутым и жизнерадостным в его возрасте. – Это цинично и очень самонадеянно – быть со смертью накоротке, – продолжила она. – Жизнь это жизнь, а смерть это смерть. Одно не может быть частью другого. Это придумали американские кинематографисты, чтобы доказать миру продвинутость своих взглядов. И вообще – врёте вы всё! Вы тоже боитесь всего, что связано со смертью. Просто у вас стало модно бравировать тем, что уже прикупили себе место на кладбище и подумали о завещании. В Москве сейчас модно держать шиншилл вместо кошек, а у вас – покупать место на погосте!

– Чёрт возьми, а может вы и правы! – засмеялся Мартин, взял на колени урну и нежно погладил её. – Может, вы правы, но это так удобно и … круто – легко относиться к смерти.

– Неужели вам совсем не жалко отца?..

– Приехали, – Мартин снова умудрился поставить ударение между гласными.

– Неужели вам совсем не жалко отца? – повторила Катерина вопрос, когда они устроились за столиком в уютном, полутёмном подвальчике, где не осталось даже воспоминания о душной жаре и ярком солнечном свете. На стенах из тёмного кирпича горели бра, имитируя живой огонь, и висели медвежьи шкуры с оскалившимися мордами. Деревянные столы, вместо стульев – лавки. Льняные скатерти, и в подсвечниках свечи с трепещущим пламенем, грозящим вот-вот погаснуть от случайного сквозняка.

Мартин оставил без ответа вопрос Катерины. Он поставил урну на стол и сказал:

– Я закажу ланч на троих. Это будут такие поминки, о которых папа мог только мечтать!

Катерина не стала больше дискутировать на тему жизни и смерти, она села подальше от горшка с ангелочками и приступила к делу:

– Вы хотели о чём-то поговорить со мной.

Мартин обстоятельно сделал заказ и только тогда ответил: