Иная сила - Вадим Сухачевский

Ночевать фон Штраубе остался в квартире у Бурмасова. Было решено, что для безопасности он будет здесь жить, ибо в бельэтаже проживал командир дивизии, оттого дом охранялся караульными, так что проникнуть сюда какому-либо злоумышленнику стало бы весьма затруднительно.

Утром, когда друзья принимали фриштык, — Никита при этом оставался со вчерашнего вечера задумчив и молчалив, — к ним явился Христофор Двоехоров. Он уже знал от сержанта Коростылева об их счастливо закончившихся злоключениях и только охал да сожалел, что не был с ними рядом в столь роковые минуты.

— Когда в газете пропечатали, что тебя, Карлуша, лестница под собой погребла, — воскликнул он, — простить себе не мог, что не был там рядом с тобой!

— Так уж помереть не терпится? — спросил князь, продолжая, впрочем, размышлять о чем-то своем.

— Чего ж помирать? — простодушно удивился Христофор. — Вы же оба живы; а чем моя фортуна хужей? — И добавил: – Нет, помирать-то мне сейчас особенно не с руки.

— А когда оно бывает с руки? — отозвался Никита. — Оно, брат, как-то всегда не с руки.

Христофор весело сказал:

— А вот сейчас для меня, представь себе – в особенности.

— Что так?

— Да то, что вскорости, кажется, женюсь! — радостно ответил Двоехоров. Не увидев в Бурмасове большой заинтересованности, тем не менее с прежней восторженностью продолжал: – И знаешь на ком? На Елизавете Кирилловне, на дочке Кирилла Курбатова, графа!

— Это, что ли, которая с бородавкой на щеке? — спросил Бурмасов.

— Какая еще бородавка? — едва сдержал Двоехоров обиду. — Нет у ней никакой бородавки! Это родинка у ней на щечке на левой!

— Ладно, пусть родинка… А граф Кирилл согласен или вы с ней без спросу решили?

— То-то и оно, что согласен! И как ему быть не согласным, когда меня сам государь просватал?!

— Будет врать-то, — сказал Никита. — Других у государя забот нет, только тебя женить.

При всем своем добродушии наконец-таки Христофор нахмурился.

— Не в духе ты нынче, я вижу, — сказал. — То бородавку какую-то выдумал, то я вдруг, по-твоему, вру! Могу и уйти, коли не вовремя.

Он даже поднялся со стула, но Бурмасов поспешил его снова усадить.

— Ты меня прости, Христофор. Просто я задумался – что-то не сходится у меня… Что женишься – так поздравляю. Совет да любовь. И про бородавку – это я так, от задумчивости… — С этими словами он повернулся к фон Штраубе: – Ты мне вот что скажи. Только вспомни хорошенько. До Петербурга против твоей жизни были злоумышления?

— Да тут и вспоминать нечего. Точно не было прежде ничего такого.

— А о происхождении твоем в Ордене всегда знали?

— Знали. Правда, лишь избранные.

— О каком таком происхождении? — живо заинтересовался Двоехоров.

— Вот тут не взыщи, Христофор, — сказал Никита, — вынужден умолчать. Тут такая, понимаешь ли, тайна, что и проговорить боязно.

— Ну ежели тайна… — не стал настаивать Двоехоров. — Коли я лишний, так, может, мне все-таки… — Он было снова привстал.

Пришлось князю снова его усаживать.

— Да не обижайся ты! Просто с вопросами не встревай, а то с мыслей сбиваешь. Вон лучше ликеру отведай.

— Ладно, молчать буду, — согласился подпоручик, и, чтобы вправду не встревать, он, смакуя ликер, ушел целиком в собственные мысли, с которых его уж никто, пожалуй, не смог бы сбить, ибо, судя по благостному выражению лица, думать он принялся наверняка о своей Елизавете Кирилловне с родинкой на щечке.

— Ну так вот, — снова обращаясь к фон Штраубе, сказал Бурмасов, — никто в Ордене не покушался на тебя, и вдруг все переменилось: за две недели – с этой стороны, как мы высчитали, три на тебя покушения. Подумай, зачем в Ордене кому-то внезапно понадобилась твоя смерть?

— Думал, к тому же не раз, — ответил фон Штраубе. — Уж Ордену-то она никак не нужна. Напротив – я, если можно так сказать, главная их реликвия. Именно присутствие в их рядах того, в чьих жилах течет кровь Грааля, безмерно возвышает госпитальеров[57] над другими орденами.

Бурмасов опять надолго призадумался.

— Хорошо, пускай так, — произнес он наконец. — Пойдем с другого конца. Быть может, ты несешь в себе еще какую-то тайну, кроме тайны своего происхождения, и тут, в Петербурге, она стала для твоего Ордена нежелательна?

— Скорее не тайну, а предназначение, — сказал барон.

— И каково же оно?

— В конце века деспозин должен поведать о событиях, которые наступят через век и даже далее чем через век. Насколько далее – это уж от наития зависит…

— Постой, постой, — перебил его князь. — Так нынче-то у нас семьсот девяносто девятый год! Как раз век подходит к своему окончанию! И ты что ж, уже можешь что-то сказать так далеко наперед?

— Пока не могу, — признался фон Штраубе. — Видно, срок еще не настал.

— Хорошо, — сказал Бурмасов, — ну а когда настанет срок – кому ты должен это передать?

— Магистру Ордена. Так делали все мои предки, жившие на рубежах веков. Кстати, мой прадед сто лет назад предсказал изгнание Ордена с Мальты, что хранилось в великом секрете, пока не нашло свое подтверждение.