Грозное дело - Сергей Булыга

Но дальше Трофим вспомнить не успел, потому что они дошли до угла, и нужно было поворачивать. Они повернули вдоль стены направо и пошли задами. Опять с правой руки был дворец, а с левой – сад, весь заснеженный, а за садом вновь стена. Сад, как слыхал Трофим, назывался Царицыным. Трофим с дворовым прошли вдоль дворца совсем немного, шагов двадцать, и остановились перед новеньким, ещё пахнущим смолой, деревянным крыльцом. Крыльцо было без стражи, узкое и без резьбы, ступеньки ничем не покрыты. Как в деревне, подумал Трофим. А дворовой сказал со злостью:

– Вот так! От всех отгородили! Как псов шелудивых!

Они поднялись по крыльцу. Дворовой постучал. Одна створка двери открылась, за ней стояли стрельцы с бердышами и пищалями.

– Привёл, – сказал дворовой.

Стрельцы расступились. Дворовой и Трофим вошли в сени, прошли дальше, опять в тесноту и смрад, ещё прошли и повернули – и вошли в здоровенные сени, очень богатые, с пустыми лавками вдоль стен (а раньше здесь, наверное, толпились, как у Аграфены), и подошли в дверям, обитым золочёными листами. Возле дверей стояла ближняя боярыня, не меньше, если судить по нарядам. Они подошли к боярыне. Та побледнела и попятилась.

– Дура, не бойся, – сказал дворовой. – Это от Зюзина. Лекарь!

И хмыкнул. Боярыня перекрестилась.

– Отведи его! – продолжил дворовой.

Боярыня взяла Трофима за руку и повела. Остановилась, постучала в дверь, потом открыла. Трофим вошёл и осмотрелся. Горница была богатая, просторная. В дальнем от окна углу стояла молодая красивая женщина, одетая в дорогие одежды. В одной руке она держала небольшое зеркальце, всё в самоцветах, и смотрела на Трофима – очень настороженно. Это и была Алёна Шереметева, жена старшего царевича Ивана, так надо полагать. Трофим снял шапку.

– Ты кто такой, пёс? – строго спросила Шереметева.

– Я не пёс, меня зовут Трофим, – ответил Трофим и поклонился ей большим обычаем, чиркнув рукой по ковру.

А распрямился, снова посмотрел на Шереметеву. Она продолжала стоять, не садилась. И стояла как-то боком. Она так стояла оттого, что у неё был синяк под левым глазом, и хоть его засыпали мукой, он всё равно был виден, если присмотреться. Да и припух глаз, подумал Трофим. Надо было сразу лёд приложить, и всё прошло бы. И ещё подумалось: вряд ли кто посмел бы поднять на нее руку, кроме самого царевича. Или сама упала, оттого и скинула. Такое тоже могло быть.

Шереметева села на лавку, и села опять правым боком, чтобы того глаза видно не было. Сил нет. Ещё бы, подумал Трофим, бабы после этого чуть ходят.

А Шереметева гневно сказала:

– Чего пришел? Кто тебя прислал?!

– Меня прислал царь и великий государь Иван Васильевич справиться о твоём здоровье, матушка, – ответил Трофим.

Шереметева сердито хмыкнула. Трофим как ни в чём не бывало продолжил:

– И он ещё велел спросить, может, у тебя есть в чём нужда, так он велит прислать.

Шереметева что-то сказала так тихо, что Трофим ничего не расслышал. И он продолжил:

– Я так и передам, что ничего тебе не надобно. А ещё царь и великий государь Иван Васильевич спрашивает о твоём здоровье.

– Скажи, что ещё жива!

– А дальше царь великий государь желает знать, как здравствует твоё дитя, которое ты под сердцем носишь.

Шереметева побледнела и замерла. Смотрела на Трофима, не моргала, а потом спросила:

– А он, что, ничего не знает?

– А кто ему такое скажет?! – ответил Трофим. – У кого на такое язык повернётся?

Шереметева молчала. Вдруг у неё по щеке покатилась слеза. Мука намокла, поползла, стал виден синяк под глазом.

– Кто тебя так? – спросил Трофим и показал на свой глаз.

– А то не знаешь! – сердито ответила Шереметева. – Государь Иван царевич, кто ещё. Слава Тебе, Господи, замужняя жена, есть кому бить.

– За что?

– Просто так. А если бывает за что, он тогда… – И Шереметева с усмешкой продолжила: – Да это ерунда. Мы к этому привычные. А ты что, пришёл выпытывать?

– Нет, спрашивать.

И с этими словами Трофим резко подступил к ней, достал целовальный крест, подставил его почти к самым её губам и сказал:

– Допрос буду чинить! И вести розыск! По велению царя и великого князя Ивана Васильевича. Ты кто такая? Назовись!!!

Шереметева перепугалась, но молчала.

– Ну! – грозно велел Трофим.

И она нетвёрдым голосом ответила:

– Алёна я. Из Шереметевых. Батюшка мой, покойный Иван Шереметев Меньшой, второй воевода Большого полка, его под Ревелем ядром… – И замолчала, дух перевела, едва слышным голосом спросила: – А чего царь хочет?

– Это он после решит, – сказал Трофим. – А теперь целуй и говори, что будешь отвечать только по правде, не кривить, и на том клянёшься Святой Троицей, кровью Господней и спасением своей души. Клянись!

– Клянусь!

– Целуй!

Поцеловала. И спросила шёпотом:

– А что теперь? Будешь пытать?

– Это не моё дело, – ответил Трофим, убирая крест на место. – Моё дело – спрашивать. А пытают у нас нарочно обученные этому люди.

– Царевен пытать нельзя!

– Ты не царевна. Ты жена царевича. В тебе нет царской крови. Тебя можно.

– Свинья! – И замахнулась!..

Но не достала – Трофим перехватил её руку, крепко сжал и отпустил. Будут синяки, подумалось. Шереметева сидела молча, неподвижно. Трофим медленно заговорил:

– Недобрые речи о тебе ведутся. Будто ты нарочно дитя скинула. Чтобы государю досадить.

– Да как…

– Так говорят! – сердито перебил Трофим.

– Да разве так можно? Да это же моё дитя родное…

– Родное-то родное, а вот взяла досада и скинула.

– Какая ещё такая досада?!

– Простая. Сказали, что ты чёрта носишь, что какое ещё дитя можно от такого муженька родить? Вот ты напугалась и скинула.

Трофим испытующе глянул на Шереметеву. Но та сидела спокойная. Значит, ей это не впервой, значит, она уже слыхала такое, подумал Трофим. А Шереметева ещё немного помолчала и заговорила без всякой обиды:

– Мало ли что люди брешут. Но это же моё дитя. Какое бы оно ни было, а оно моё родное. Да по мне хоть чёрт, а только чтоб моя кровиночка. Я б ради него, только было бы оно живое…

И тихо заплакала. Трофим терпеливо ждал. Шереметева отплакалась, утёрлась платочком, сказала:

– Как услыхала, что Ванечка помирает, сердце зашлось! Умрёт Ванечка, подумала, и люди меня убьют. Ведь убьют, ведь так?!

– Почему? – сказал Трофим. – Могут и не убивать. Ведь разве же из-за тебя царевича убили?