Фиалки под снегом - Ольга Баскова

На работе, куда Катя зашла после посещения Соболева, было тихо. Из открытых дверей кабинетов доносились редакционные звуки – стук по клавиатуре, пение электрических чайников и постукивание чайных ложек о стаканы и кружки, слышались смех и голоса коллег. Женщина открыла дверь своего кабинета, бросила на стол сумочку и тяжело опустилась в кресло. Когда кто-то постучал, она лишь приподняла голову и сказала:

– Войдите.

– Не помешал? – Лев Иванович Чебриков, как всегда, с неизменной доброжелательной улыбкой на губах, возник на пороге. – Ты почему такая бледная? – встревоженно спросил он. – Что-то случилось?

– Случилось, – подтвердила Зорина. – И вы это знаете лучше меня. Здорово же вы меня водили за нос, Лев Иванович.

Журналист пристально посмотрел ей в глаза и все понял.

– Значит, ты все-таки вышла на меня, – он придвинул к себе стул и сел. – Я этого, собственно говоря, и ожидал. Что ж, поздравляю. Ты должна радоваться.

– А вот радости я не чувствую, – призналась женщина. – Ответьте откровенно: как вы дошли до такого? Я всегда считала вас примером.

Он вздохнул:

– Знаешь, дорогая, в жизни бывают разные ситуации. Если бы кто-то, когда я еще был в твоем возрасте, сказал мне, что я совершу все эти преступления, я бы рассмеялся ему в лицо. Именно рассмеялся, потому что подобное несколько лет назад казалось мне абсурдным. Но потом мой брат совершил преступление. Я его понимаю, однако мне все равно обидно, почему он не поделился со мной своими проблемами. Мне кажется, вдвоем мы нашли бы выход. Он жил тогда в Якутске, далеко от меня, и, наверное, это многое объясняет. Притом ему требовались большие деньги, а у меня тоже была семья, дети. В общем, он выбрал то, что выбрал, и сел на десять лет. Подельники обманули его, – Чебриков достал из кармана платок и вытер глаза.

– Я знаю эту историю, – вставила Катя. – Сегодня я посетила вашего племянника.

– Правда? – Лев Иванович положил ей руку на плечо. – Ты видела, в каком он состоянии. Прошу тебя, помоги ему, когда меня посадят. Обещаешь?

Зорина наклонила голову.

– Спасибо, – прошептал Лев Иванович и выпрямился. – Брат отсидел от звонка до звонка. Вышел и окунулся в нищету. Ни хорошей работы, ни денег. Сама понимаешь, двери многих предприятий для него закрылись. И он, опять не посоветовавшись со мной, связался с бывшими подельниками и стал их шантажировать. А они в то время ни в чем себе не отказывали и жили в свое удовольствие. Брат справедливо рассудил, что, раз они ничего не сделали для спасения его жены, то он имеет полное право на свою долю. Однако они не собирались с ним делиться, – он прерывисто задышал. – Эти гады пригласили его на охоту, чтобы поговорить, и там его убили. У них были деньги, и они заплатили продажным судьям, которые все обстряпали как несчастный случай. Когда я узнал об этом, то попробовал взывать к справедливости, но меня никто не захотел слушать.

– И вы решили мстить, – подсказала Зорина.

Чебриков кивнул:

– Но не сразу. Прошло не одно десятилетие, прежде чем я собрался повидать преступников. Сначала я просто хотел заставить их раскошелиться и помочь Гришиным детям, которые влачили жалкое существование. А поскольку брат называл мне их имена и фамилии, я занялся поиском этих людей. Первым на моем горизонте появился Перепелюшкин. На одном из форумов в Интернете промелькнула о нем информация, и я отправился в Приморск и узнал его адрес и номер телефона. Я позвонил ему, сразу раскрыл карты, то есть назвал себя, и мы встретились в одном кафе на набережной. Знаешь, Катюша, – он грустно улыбнулся уголками губ, – до этого я почему-то считал, что интеллигентные люди не способны на подлости. Признаюсь, вид этого Перепелюшкина меня немного сбил с толку. Я ожидал увидеть эдакого жлоба, а передо мной вдруг предстал интересный интеллигентный мужчина, с ног до головы адвокат, причем безумно честный. Если бы он попался на глаза какому-нибудь режиссеру, то его тут же бы утвердили на эту роль, и Станиславский не кричал бы «не верю». Я немного растерялся, но все же взял себя в руки и начал неприятный для нас обоих разговор. Я нервничал, а холеное лицо Михаила не выражало никаких эмоций, ни тени испуга или жалости. Я для него не представлял угрозы, всего лишь мое слово против его, поэтому он меня не боялся. Когда речь зашла о деньгах, он лишь посмеялся мне в лицо.