Кавалькада - Уолтер Саттертуэйт

— И вам это удавалось?

— Иногда да. — Он снова улыбнулся своей кривоватой улыбкой. — А иногда нет. Во время одной из таких вылазок меня ранили. Вот сюда. — Легким движением руки он коснулся головы сбоку. — Я ничего не помню. Только наш бросок через колючую проволоку, пальбу, а дальше — ничего.

Он отпил глоток шампанского.

— Мои товарищи вынесли меня в тыл. Очнулся я на койке в маленькой комнатенке с каменными стенами и единственным квадратным окошком. Рядом сидела женщина в белом. Стройная, с золотыми волосами, лет тридцати пяти.

Он посмотрел о сторону, как будто припоминая.

— Медсестра? — подсказала я.

Он повернулся ко мне.

— Я тоже так решил. Но тут она протянула руку и дотронулась до моего лба. Как только ее пальцы коснулись моей кожи… Я до сих пор ощущаю прохладу ее пальцев. Как только она меня коснулась, в моем сознании вдруг возникли видения. Но видения эти, Джейн, были не из моей жизни, а из ее. За долю секунды я узнал, что ее муж погиб в начале войны и что она хозяйка этого замка. Перед моим мысленным взором пробежали сцены, сотни сцен из ее жизни. Вот она совсем еще маленькой девочкой играет в одиночестве под яблоней, покрытой розовыми бутонами. Я увидел, как она в толпе танцует вальс в длинном, освещенном свечами зале, а стены там увешаны великолепными гобеленами.

Он снова пригубил шампанское.

— Как я уже сказал, все это привиделось мне за какое-то мгновение. Я узнал, как ее звали. Мари. Пока она гладила мой лоб, я произнес ее имя вслух: «Мари». Она, ясно, удивилась. Она была не робкого десятка, и я знал это так же хорошо, как и ее имя. И все же она испугалась. Откуда этот раненый немецкий солдат мог знать ее имя?!

— Она была француженка?

— Да. Наше подразделение расположилось в ее замке. Мы использовали его отчасти под полевой госпиталь. — Он взял бутылку шампанского, долил в мой бокал, наполнил свой и поставил бутылку на стол. — Потом я опять потерял сознание. А когда снова очнулся, ее рядом не было.

— Но затем вы, конечно же, снова с ней встретились?

— Чуть погодя, в тот же день. Она пришла с врачом, принесла поесть. Когда врач ушел, она стала меня кормить. Я был еще очень слаб. Пока я ел, мы оба молчали. Затем она отложила в сторону миску с ложкой и спросила, откуда я узнал, как ее зовут. «От вашего прикосновения», — сказал я. Мы говорили по-французски. «Я знаю все, — сказал я ей. — Когда вам было десять, у вас был пес, и звали его Пьер. В пятнадцать лет вы влюбились в мальчика, Жана. Мужа вашего звали Эмиль. Он умер в пятнадцатом году». Она не сводила с меня глаз. Наконец сказала: «Уму непостижимо». — «Да, мадам, — сказал я, — я и сам ничего не понимаю. Но это так».

Эрик улыбнулся мне, сунул руку в карман, достал часы и взглянул на время. (Похоже, ни один мужчина в Европе не в состоянии прожить без карманных часов, равно как и без того, чтобы регулярно ими любоваться.)

— Хотите знать, что было дальше?

— Да, конечно.

— Хорошо, только не здесь. Тут есть одно местечко — мне бы хотелось вам показать.

Мы вышли из ресторана и вскоре оказались в кабаре «Красная мельница», на редкость занюханном заведении, кишевшем ворами-карманниками, медвежатниками, грабителями и бандитами всех мастей, а также бездомными и нищими всех сортов. (Natürlich,[34]я пришла в восторг.) В одном грязном углу пара музыкантов, барабанщик с аккордеонистом, мужественно сражались с американским джазом, но чуть ли не на каждой ноте терпели поражение.

Под вторую бутылку «Дом Периньона» и свой мягкий баритон Эрик закончил рассказ.

Мари навещала его каждый день. Одно неизбежно вело к другому, и в конце концов они полюбили друг друга.

(Мой собственный опыт часто убеждал меня, что на подобную неизбежность не стоит полагаться. Я точно знаю: зачастую это «одно» ведет в бездонную пустоту. И свидетельство тому — мое нахождение в этом поезде.)

Немного окрепнув, Эрик начал понимать, что его «дар» распространяется не только на Мари. Когда к нему прикасались, причем кто угодно — врач или санитар, — он тотчас же ощущал приток видений — сцен из жизни этого человека. Затем он понял, что ему достаточно просто настроиться на человека, на его мозг, как он сам выразился, чтобы увидеть связанные с ним образы без всякого физического контакта. Но никому, кроме Мари, он об этом не рассказывал.

Наконец он достаточно поправился, и его уже можно было переправить на дальнейшее лечение в Германию. Они с Мари поклялись встретиться после войны. Они писали друг другу каждую неделю, она — из замка, он — из госпиталя в Гамбурге. Вскоре заключили перемирие. Они договорились встретиться в Мюнхене. И с нетерпением отправились навстречу друг другу.

Ева, ты, как и я, уже наверняка начала, догадываться, чем все закончилось.

По пути в поезде, сидя в переполненном купе второго класса, он вдруг ощутил, как на него рушится стена мрака, леденящего душу горя, и совершенно четко увидел, что Мари мертва.

— А как она умерла? — спросила я.

— Ее убили. Коммунисты. Во время восстания. По приезде в Мюнхен я разыскал ее тело и отправил обратно, во Францию.

— Какая жалость!

Он улыбнулся своей болезненной улыбкой.

— Благодарю, Джейн. Это было давно.

— Но вы наверняка вспоминаете о ней и сейчас.

— Да, конечно. — Он наклонился вперед, протянул руку и положил ее на мою ладонь. — Но помните, я ее знал, и так хорошо, как только один человек может знать другого. Я знал, какая она смелая. И знаю, она бы хотела, чтобы я тоже был смелым и продолжал жить дальше. — Он слегка сжал мою руку и снова выпрямился, пробежав пальцами по моей руке, перед тем как ее убрать.

«Что же он увидел? — подумала я. — Прочитал ли мои мысли?»

— Это из-за Мари, — спросила я, — вы симпатизируете господину Гитлеру и его партии? — Я все еще ощущала на руке его прикосновение. И, как ни странно, на спине тоже, словно Эрик прикоснулся и к ней.

— Нет, — сказал он. — Даже не будь Мари вовсе, я бы все равно был против большевиков. Ведь они покушаются на все, что мне дорого.

— На что же, например?

— На Германию. На страну и ее народ. Вы слышали о Wandervogel?

— Нет.

— Это молодежное движение, возникло до войны. Не знаю, может, оно до сих пор существует. Я искренне надеюсь, что это так. В те времена в него вступали многие. Это было замечательно, Джейн. Быть в отряде мальчишек, идеалистов, собравшихся со всей страны, чтобы вместе разбивать в лесу лагеря, жечь костры. Под звездами рассказывать друг другу о Карле Великом, Барбароссе, тевтонских рыцарях. Мы учились сердцем чувствовать историю, свою причастность к ней. А еще — единение с землей и с духом, ее питающим, с народом, на ней живущим. Коммунисты же со своим доморощенным интернационализмом, который сводится к слепому подчинению Москве, могли все это уничтожить в мгновение ока.