Защита Гурова - Николай Леонов

Вот такую контрастную внешность имел полковник Огарков, начальник тюрьмы, перевидевший в свои неполные шестьдесят столько отвратительного, трогательного, кровавого, грязного, случалось и возвышенного, чего ни в каком институте криминалистики не увидишь.

Жил Огарков бобылем, жена умерла давно при родах, в двухэтажном домике в трех километрах от Окружной, считай за городом. Служебная машина приезжала за полковником утром и привозила вечером. В доме, кроме полковника, обитали двое – мужчина, фигурой копия хозяина, только во много раз больше, совершенно неопределенного возраста, по имени Соня. Несмотря на его гигантские размеры и фантастическую силу, ему можно было дать лет двадцать с небольшим, но если учесть, что Соня отсидел в тюрьме четырнадцать, значит, на самом деле ему было значительно больше. Третьим полноправным жителем дома был кобель-кавказец, которого силой был способен удержать лишь Соня, а словом или легким посвистыванием с Волком, так неоригинально звали кобеля, легко справлялся сам Огарков. Из всех человекообразных Волк признавал только их двоих, остальных лишь терпел, мысленно расценивая как приблудную дичь.

В свое время руководство МВД предложило Огаркову нормальную квартиру неподалеку от места службы. Заботливые генералы пытались объяснить, что начальнику тюрьмы, имевшему не одну тысячу «крестников», среди которых не все университеты кончали и являлись вегетарианцами, опасно жить так далеко и уединенно.

Но полковник ответил, что ему на службе тюрьмы хватает, а если кто из освободившихся на него зло имеет, пусть заходит. Огарков имел среди уголовников нормальную кличку – Хозяин, добротой и сентиментальностью не отличался, но за тридцать лет службы остался человеком. Объяснить столь парадоксальное явление было совершенно невозможно.

Бывшие зеки нападали на обитель Огаркова дважды. В первый раз лет двадцать назад, когда Соня еще не освободился, а Волк не родился, и полковнику пришлось подниматься из теплой постели и стрелять. Последнее нападение произошло сравнительно недавно, лет пять назад, когда Соня уже жил в доме, а Волк дремал на крыльце. Огарков услышал среди ночи крики и стоны, но подниматься не стал, лишь устало вздохнул.

Утром, обходя растерзанные трупы, сказал:

– Соня, вызови ментов, пусть опознают и оформят. Кажись, это Шестерка и Гвоздь, оба больные, в том году вышли. Дорожки присыпь, Волка вымой из шланга, не дай бог заразу подхватит.

Гуров сидел в доме Огаркова под иконой, чтобы не обидеть хозяина, пил самогон, хотя последнее время если и употреблял, то хорошее виски. Когда Огарков сидел, то нескладность его фигуры была не видна, просто красивый мужчина, совершенно седой, с яркими голубыми глазами. Огромный гориллообразный Соня обслуживал стол, сам не садился, двигался совершенно бесшумно.

Гуров и Огарков виделись во второй раз, в первый раз встречались в тюрьме, в кабинете полковника, куда сыщик пришел по звонку непосредственного начальника Огаркова, беседа тогда состоялась сухая и короткая. Гуров просил о встрече с осужденным Тимуром Яндиевым, полковник ничего не спросил, встречу разрешил, но был явно недоволен, пробормотал: «Блатное дело… Не положено».

Сегодня, когда генерал Орлов позвонил Огаркову и попросил принять полковника Гурова по личному вопросу, начальника тюрьмы словно подменили. Он живо, даже радостно, ответил:

– Льва Ивановича? Да за ради бога, всегда рад, пусть сегодня и приезжает.

Сыщики были приятно удивлены, порассуждав, пришли к мысли, что отношение полковника изменилось из-за выступления газетенки и нескольких слов комментатора Александра Турина, который сказал их в передаче «Герой дня» в интервью с пресс-секретарем. Интервью велось, естественно, вокруг здоровья Президента, когда комментатор неожиданно спросил:

– Значит, сегодня Президент активно готовится к операции и текущими делами практически не занимается?

– Так сказать нельзя, архиважные вопросы с премьером Президент, конечно, решает. Но работа строго ограничена во времени.

– Архиважные? – Турин изобразил удивление. – А газеты пишут, что Президент рассматривал прошения о помиловании…

– Извините, – перебил пресс-секретарь, – давайте не будем тиражировать на многочисленную аудиторию досужие сплетни.

Полковник Огарков был начальником тюрьмы тридцать лет, пресса и телевидение особым вниманием его не баловали, когда газета опубликовала наглую дезинформацию, старый служака реагировал болезненно, словно это лично его обвинили в нарушении закона. Визит сыщика Гурова, о котором Огарков слышал достаточно, пришелся вовремя.

Теперь они мирно ужинали, говорили о милицейских болячках, существа вопроса не касались. Как у всяких людей, служивших давно, у них нашлась масса старых знакомых, к сожалению, говорить о многих приходилось в прошедшем времени. Одни умерли, другие доживали свой век на пенсии.

– Игорь Семенович, а журналисты вам не досаждают? – спросил Гуров. – Ведь вы человек уникальный, о вас, вашем доме, ваших друзьях роман написать можно.

Лежавший у порога Волк ощерился, обнажая огромные клыки.

– Видал, даже Волк твоему вопросу улыбается. – Огарков в маленькие прозрачные чашки налил крепчайшего чая. – Вот к чифиру пристрастился, а чашки эти мне старушка дворянка подарила. Вроде взятки. Я ее внуку досрочное освобождение выбил, его к червонцу под крышей приговорили, мальчонка доходил. Я вижу, не доживет бабуля, я и расстарался.

– Семеныч, – неожиданно густым красивым басом произнес Соня. – Странное дело, первый раз вижу, Волк гостя нашего признал. Гляди, спиной повернулся и морду лапой прикрыл. Диво.

– Одной породы. Волки. – Огарков подвинул Гурову фигурную деревянную пепельницу. – Кури, не мучайся. Я сам завязал, но дымок люблю. Так скажи, чего вокруг моего Тимура делается, чем он тебе интересен?

– Коротко или подробно? – спросил Гуров.

– Коротко, не пойму, сам спрошу.

– Тимур никого не убивал, его втемную использовали.

– Случается, – равнодушно заметил Огарков. – Сколь мы таких в расход пустили, даже мне не сосчитать. Это только те, что официально реабилитированы, а если по правде, один господь знает. – И он широко перекрестился на икону. – Тебе парня не спасти. Борис его никогда не помилует.

– А в камере его убить могут?

– Давно не случалось. – Огарков поднял голову, и Гуров увидел яркие голубые глаза без всяких эмоций, равнодушные. – Из-за больших денег всякое случается.

– Отравить легче, – сказал Гуров.

– Легче, – согласился Огарков. – А ты сильно чеченов любишь?

– За Россию болею.

– Громко сказано, громко. – Хозяин повернулся к сидевшему в громадной качалке Соне. – Кто там способен?

– Сколько денег? – спросил Соня. Гуров вновь удивился красоте его голоса.

– Много, – Гуров пожал плечами. – Миллион долларов.

Соня не ответил, закрыл глаза.