Эликсир вечной молодости - Ирина Арбенина

Сонный, срочно разбуженный по телефону и вытащенный из дома и постели патологоанатом собирал рассыпающиеся скелеты “в комплекты” и упаковывал в полиэтилен, чертыхаясь, нумеровал эти мешки, стараясь не сбиться со счета.

Милиционеры копали, сменяя друг друга, и только успевали вытирать со лба пот.

К утру этих черных полиэтиленовых мешков стало восемь. И в каждом находился человеческий скелет.

И это уже были не скелеты из английского буфета, вошедшего в пословицу, а как теперь говорят — скелеты “реальные”.

— Все женщины и один мужчина, — заключил Богул, оглядывая ряд страшноватых на вид мешков.

— Правда?

— По всей видимости… Патологоанатом так считает.

— Вы думаете, этот мужчина и есть Скворцов?

— Повторюсь — по-видимому…

— Не уверены?

— Да нет, конечно! Мы можем только попробовать реконструировать те мрачные события, которые имели место быть здесь лет пятнадцать назад… Реконструировать их на основании того, что нам известно из уголовных дел, открытых в то время.

— И на основании того, что Марина Скворцова говорила доктору Горенштейну во время их сеансов, — добавила Светлова.

— Да, именно так.

— Итак, Богул?

— Жила-была семья… Скворцовых. В частном одноэтажном домике в районе реки Чермянки. Жили замкнуто, тихо. С соседями почти не общались. Мама, папа, дочка.

— Дочка — это Немая?

— Она не Немая. И у нее есть имя. Марина Скворцова.

— Ну, а дальше-то что?

— Глава семьи был тихий, спокойный человек. Примерный семьянин. Заботливый. Ну, во всяком случае, днем. Это мы знаем со слов его дочери, которая называет в беседах с Горенштейном папу “добрым и спокойным”.

— Днем — да, возможно. А ночью?

— А ночью… Ночью он, очевидно, выходил на охоту.

Богул кивнул на ряд черных мешков.

— Вы считаете, что Скворцов и есть тот самый маньяк, из-за которого исчезали женщины в районе Заводи и Чермянки пятнадцать лет назад?

— Как видите… Очевидно, именно их мы и обнаружили!

— То есть… Скворцов и есть автор серии тех нераскрытых преступлений?

— Думаю, что да. Мы знаем из архивов социальных служб, что Скворцов Глеб Степанович, одна тысяча девятьсот сорок шестого года рождения, проживавший по адресу: улица Речная, дом тринадцать — частное владение…

— Вот и не верь после этого в число тринадцать! — не удержалась от вздоха Светлова.

— Итак, мы знаем, что этот Скворцов Глеб Степанович, — повторил Богул, — работал кондуктором на рейсовом автобусе. Удобно, не так ли, Светлова? Конечная остановка — на окраине города. Удобно? Что скажете?

— Для маньяка — удобно, — согласилась Светлова, — хотя я не понимаю, почему вы спрашиваете именно меня. Я что, специалист по конечным остановкам?

— Итак… — продолжил Богул. — Конечная остановка на окраине города. Ночь. Одинокая припозднившаяся девушка-пассажирка. А Скворцов, судя по фотографии, сохранившейся в архиве паспортного стола, приятный на вид мужчина…

— Эка вы все раскопали! Даже фотографию нашли, — подивилась Светлова.

— Итак, приятный мужчина Скворцов… На вид к тому же, как мы уже знаем со слов дочери, “добрый и спокойный”. Что, впрочем, крайне характерно для всякого настоящего маньяка. Знакомился с припозднившейся девушкой-пассажиркой и, очевидно, приглашал к себе домой…

— Откуда такое предположение?

— Извините, Светлова, за несколько черный юмор. Но как видите, — Богул снова кивнул на ряд черных мешков, — они все здесь! У него дома. Стало быть, были приглашения — и приглашения этими девушками бывали приняты.

— Да… Возможно. А те, кто мудро отказывался, наверное, до сих пор живы-здоровы и, возможно, понятия не имеют, что им угрожало.

— Итак, он вел девушку к себе домой. В этом районе в полночь, когда приходит последний автобус, уже полная тишина. Все спят. На улицах темно. Ни фонарей, ни освещенных окон в домах. Дочь и жена Скворцова тоже спят.

— И?..

— Он убивал этих женщин и закапывал у себя в саду. Да! Поэтому так они и исчезали.., бесследно.

— А потом?

— А потом жена Скворцова однажды узнала, что здесь происходит…

— Проснулась посреди ночи?

— Почему бы и нет? Рано или поздно это должно было случиться.

— И что?

— Ну, сами подумайте, что ей было делать?

— Возможно, она попыталась его остановить?

— Возможно. Но безумие остановить словами и уговорами невозможно.

— Сообщила в милицию?

— Донесла то есть? На мужа, на отца своего ребенка? Ну, не говоря уж о том, что это непросто… Но даже если бы она это сделала… Каково это — продолжать жить в небольшом городе женой маньяка?! А ребенок? Да им бы тут жизни не стало! Родственники погибших девушек их бы растерзали…

— Да-да, вы правы! Конечно! И она, эта несчастная жена, решилась на…

— Да, и она решила все устроить сама. Нашла единственный, казавшийся ей возможным способ сохранить тайну и остановить безумца.

— Она сама убила своего мужа?

— Да. Я думаю, да. И, убив, сделала с ним то же, что он делал со своими жертвами: закопала рядом с ними.

— А девочка?

— От дочери Скворцовых все, что произошло, не осталось, очевидно, в тайне. Она стала свидетелем — маленьким свидетелем этой трагедии.

— Да, и девочка пережила, по-видимому, такое потрясение, которое не прошло бесследно для ее психики, — вздохнула Аня.

— Вы имеете в виду ее немоту?

— Ну да! Теперь-то все становится понятным… Все эти ее слова “мамочка, не бей.., я никому не скажу”… Мать все время, очевидно, запугивала ее, требовала молчать, никому ничего не рассказывать, хранить семейную тайну — “смотри, не проговорись!”.

— И она замолчала?

— Да. Думаю, с ней случилось не только это… Как вы представляете себе, Богул, их жизнь после убийства отца?

— Ну-у, полагаю.., что та странная чудовищная жизнь, которую вела эта семья до того, как Скворцова убила своего супруга, и после его смерти, не стала легче. Обе, я думаю, окончательно одичали. Страх перед соседями… Вообще вся эта жизнь на могилах — постоянный страх разоблачения, сознание вины за совершенное убийство… Они, очевидно, почти совсем перестали общаться с окружающим миром. Женщина, как мы знаем, нигде постоянно не работала, жила случайными заработками, кормились в основном они с огорода, девочка, когда подросла, в школу не пошла. Девочка вообще не выходила из дома, не общалась ни с кем, кроме матери. Думаю, поначалу это было связано со “сдвигом” старшей Скворцовой — она боялась, что ребенок проговорится… Ну, а потом такая жизнь стала для них привычной.