Все горят в аду - Джон Ридли

Чэд Бейлис был рангом ниже Дэнни Губера. Чэд Бейлис стоял посреди конторы Дэнни, выглядевшей так, будто кто-то взял и выставил стол, телефон и факс в музее японского искусства; она так выглядела, потому что журнал "Детали" написал, что этот стиль сейчас в моде, а если это сообщил журнал "Детали", тогда, черт возьми, именно такая контора будет у Дэнни – хоть ты удавись. Он давился, он надрывался, как мог.

– Конечно, существует объясне... снение. – Чэд запнулся, пытаясь ответить на вопрос Дэнни. Чэд даже не до конца уразумел сам вопрос, он перебрал с кокаином и был слишком напуган, чтобы воспринимать целые предложения. До него доходили только ключевые слова: "деньги", "девались" и "куда".

Объяснение, как пытался сказать Чэд, существовало. Он попробовал придумать другое, чтоб его можно было выговорить, и продолжал:

– То есть такие деньги, они так просто не уходят. Ну что за вопрос – существует ли объяснение? Да. Да, объяснение существует.

Дэнни хранил молчание. Пройдя при помощи специального прибора тест на духовную непорочность в церкви "Христианской науки"[14], он стал посещать ее, выяснив, что туда наведывается Джон Траволта, и должен же, черт возьми, подвернуться случай передать Джону этот сценарий, – он понял, что молчание иногда пробирает и страшит, как крик.

Чэду и было страшно. Но обдолбанного и перепуганного Чэда пробрало и устрашило бы, если бы Дэнни, допустим, начал ковыряться в ухе.

Чэд, Дэнни и весь мир некоторое время парили в безмолвии.

Потом Чэд вроде бы наконец уловил смысл немногословия Дэнни:

– Ах, вы хотите сейчас. Ну... хорошо. Я могу дать объяснение... сейчас.

Чэд стоял как вкопанный. Он ничего толком не объяснил, но умудрился еще раз взмокнуть от пота.

Дэнни устрашающе молчал.

– Знаете, вот что, я мог бы дать вам объяснение. Но я думаю... да, я думаю, что я лучше пойду к себе в офис и напишу бумагу, которая даст... и скажет вам... – Чэд не знал, как ему закончить мысль. Чэд не был уверен, сгодится ли эта несуществующая, на ходу выдуманная им бумага. – Вот почему я... в свой офис.

Чэд собрался с силами, вышел из конторы Дэнни и пошел в свой офис.

По-прежнему тихий, Дэнни какое-то время сидел, ничего не предпринимая. Потом потянулся к телефону и набрал номер 2-2-8.

Два-два-восемь был номер охраны.

* * *

Невозмутимо, как солидный человек – солидный человек, рыдавший теперь, подобно младенцу, которого только что отшлепали по попке, – Чэд прошел по коридору, миновал приемную, где сидела Джен, вошел в свой пустой кабинет, закрыл дверь, запер ее на замок и рухнул в стоящее возле стола кресло. Через несколько секунд его слезные железы заработали еще интенсивнее.

– О господи, господи. Я пропал. Что же мне... Я болен, вот что. Я себя плохо чувствую. Сделай так, чтоб я чувствовал себя лучше.

– Как ты хочешь себя чувствовать, Чэд? – спросила Анджела. Она, как всегда, здесь. Нежным дымком вьется ее голос.

– Я... я хотел бы себя чувствовать... – Как бы он хотел себя чувствовать? Если бы Чэд, прожив столько лет как акула в костюме, как скорпион, пытающийся выкарабкаться со дна ведра со змеями, прожив так, будто его сердце и душа были накрепко заперты где-то, а где, не вспомнить, мог иметь хоть одно чувство, которое он позволил бы себе назвать своим собственным, что это было бы за чувство? – Я хочу чувствовать себя как ребенок. Ты помнишь, что ты чувствовала, когда была ребенком?

– Помню, Чэд. – Руки Анджелы овеяли легким ветерком рукав Чэда, прежде чем расстегнуть его и закатать до локтя. Густые светлые волосы на руке Чэда взвились от прикосновения Анджелы. Вены набухли под кожаным жгутом.

– Ни о чем не волновался. Не знал, что значит волноваться, когда был ребенком. – Чэд парил в облаках. – И всегда есть кому о тебе позаботиться. Всегда.

Как вестник Господень, раскинувший крыла, Анджела указала на стол.

Чэд посмотрел.

На книге записей, между сигарами "Кохиба", которые Чэд курил, хотя и не любил их, и членской карточкой лос-анджелесского спортивного клуба размещались пузырек с жидкостью и шприц из нержавеющей стали – красивый шприц, блистающий даже во флуоресцентном свете.

Изящно-тонкий, тщательно проверенный, кончик шприца был вставлен в пузырек. Внутри раствор, готовый к употреблению.

– Я болен, Анджела, – сказал Чэд. – Я хочу, чтобы обо мне заботились. Ты будешь обо мне заботиться?

Каким бы жалостливым ни казался его голос, Анджеле не было жаль Чэда. Анджела не позволяла себе судить о людях, об их положении и месте в жизни.

– Ты знаешь, я позабочусь о тебе, Чэд. – В самом деле Анджела ко всем относилась одинаково заботливо.

Чэд поднес руку к ее губам. Губы Анджелы поцеловали его кожу. Помада оставила след, рубиново-алый след, напомнивший Чэду маленькую мишень.

– Обещаешь? Обещаешь заботиться обо мне?

В голосе Анджелы послышался смешок:

– Ах, Чэд. Это так потешно. Иногда, мне кажется, я люблю тебя. Иногда.

Игла вошла в сердечко, нарисованное помадой. Из Чэда вытекла кровь, смешалась с наркотиком, влилась обратно.

Через несколько секунд Чэд начал дергаться, корчиться и вертеться. В следующее мгновение он уже не двигался вовсе. Как облака на небо Канзаса, на лицо Чэда наплыло блаженство. Его голова поникла набок или, может быть, обернулась на звук, прозвучавший в сотне миллионов миль отсюда. Чэд, почувствовав, что направляется в ту сторону и уже набирает скорость, сумел выговорить:

– Боже мой. Прекрасно. Это прекрасно.

– Что прекрасно?

– Музыка... Гениальный парень. Я, наверное... наверное, ему скажу.

Вскоре Чэд увидел свой седьмой день рождения, на который ему не подарили игру "Биг Джим", хотя он так мечтал о ней. Потом Чэд увидел, как ему исполнилось тринадцать и он схватил за грудь девушку, попавшуюся ему в школьном коридоре. Он увидел себя тщательно одевающимся в первый день работы ассистентом в агентстве, готовым покорить весь мир. Ну не весь мир, так весь Голливуд. Чэд мог покорить Голливуд. Без всяких сомнений. Покорить его и победить.

Это было последнее, что видел Чэд Бейлис.

* * *

В роскошном лас-вегасском отеле на Стрипе, на двенадцатом этаже, по коридору от лифта, находился номер 12-101. Мини-люкс. Дверь была заперта, и на ручке висела табличка "Не беспокоить", которую, нисколько не постеснявшись, повесил Маркус. Он хотел белую девушку – Брайс, он пришел, чтобы выяснить, как ее зовут, – и хотел быть уверен, что его не отвлекут, что ему не помешают и его планы никто не нарушит в течение ближайших нескольких часов.