К югу от Явы - Алистер Маклин

Прошло две минуты, три, но она продолжала молчать. Время от времени Николсон поворачивал голову в ее сторону.

— Вы очень далеко от дома, мисс Драчман. Вы любите Данию? — спросил он, просто чтобы что-то сказать, но горячность ее ответа заставила его удивиться.

— Я любила Данию, — твердо и горько, как о чем-то невозвратном, призналась она.

«Черт бы побрал этих японцев! Черт бы побрал эту подлодку!» — со злостью подумал Николсон и переменил тему разговора:

— А Малайя? Вряд ли вы такого же высокого мнения о ней.

— Малайя? — равнодушно пожав плечами, переспросила она. — Пенанг вообще-то неплохое место, по-моему, но Сингапур... Я ненавидела Сингапур. — Она внезапно снова заговорила со страстью. Равнодушие в тоне пропало, и обнажилась вся глубина ее чувств. Заметив это, она переменила тему разговора, протянула руку и коснулась его, — Мне бы тоже хотелось сигарету. Или же мистер Николсон это не одобряет?

— Кажется, мистеру Николсону недостает обыкновенной вежливости, — ответил он, протягивая пачку сигарет и зажигая спичку.

Девушка наклонилась к нему прикурить сигарету, и в неверном отсвете огонька ему снова почудился еле уловимый запах сандалового дерева от рассыпавшихся волос. Она выпрямилась и снова отодвинулась в темноту. Николсон положил спичку на землю и осторожно спросил:

— Почему вы ненавидите Сингапур?

Гудрун ответила не сразу.

— Вам не кажется, что это может быть слишком личным делом?

— Вполне возможно. — Он помолчал и спокойно добавил: — Какое это теперь имеет значение?

Она сразу поняла его:

— Конечно, вы правы. Даже если это простое любопытство с вашей стороны, сейчас это уже не важно. Забавно, но я не против того, чтобы рассказать вам. Может быть, потому, что вы не станете тратить силы на показное сочувствие, а для меня подобное чувство непереносимо. — Она немного помолчала, лишь кончик ее сигареты ярко светился в темноте. — Это правда, я ненавижу Сингапур. Ненавижу потому, что не утратила гордости, личной гордости. И еще: я жалею себя. И ненавижу, когда не могу принадлежать себе полностью. Вам ничего не известно о подобном, мистер Николсон?

— Слишком многого вы обо мне не знаете, — как бы между прочим, пробормотал Николсон. — Пожалуйста, продолжайте.

— Надеюсь, вам понятно, что я имею в виду, — медленно произнесла она. — Я европейская женщина. Родилась в Европе, выросла и получила образование в Европе. И всегда считала себя только датчанкой, как и все остальные датчане. В любой момент меня всегда тепло встречали в каждом доме в Оденсе. А в Сингапуре меня ни разу не пригласили ни в один европейский дом, мистер Николсон. — Она пыталась говорить легко и непринужденно. — Я была неходовым товаром на социальном рынке. Оказалась не тем человеком, в компании с которым вас хотели бы увидеть. Было совсем не весело, когда я слышала, как кто-нибудь говорил: «Она полукровка, приятель». Причем говорил, даже не заботясь о том, что его могут услышать. Тогда все начинали тебя рассматривать. И я больше никогда туда не возвращалась. Моя бабушка по матери была малайкой. Замечательная женщина...

— Не надо так волноваться. Я понимаю, как это было отвратительно. И хуже всего вели себя британцы, не так ли?

— Да, да. Именно они. — Она заколебалась. — Почему вы это сказали?

— Когда речь заходит о строительстве империи и колониализме, мы становимся лучшими в мире. И худшими в мире конечно. Сингапур — очень подходящее поле деятельности для худших из нас. А наши худшие достойны удивления. Избранные богом и людьми, с двойной миссией в жизни: в наикратчайший срок уничтожить собственную печень и проследить, чтобы те, кто не относится к избранным, постоянно помнили об этом, помнили, что они дети Хама и до конца своих дней должны оставаться лесорубами и водоносами. Конечно, такие люди — добропорядочные христиане, постоянные посетители церкви, если успевают протрезветь к утренней воскресной службе. Они, конечно, не все такие, даже в Сингапуре, но вам просто не повезло.

— От вас я такого не ожидала услышать, — медленно и удивленно произнесла она.

— Почему? Это ведь правда.

— Я не об этом хотела сказать. Просто я не ожидала, что вы будете говорить как... ну... Впрочем, все это не имеет значения, — рассмеялась она и добавила: — Цвет моей кожи — это еще не самое важное.

— Верно. Продолжайте, продолжайте. Поверните нож в ране. — Николсон погасил сигарету о каблук. Он говорил нарочито грубо и беспощадно. — Все это чертовски важно для вас, но так быть не должно. Сингапур — еще не весь мир. Вы нравитесь нам. А на остальное нам совершенно наплевать.

— А вашему молодому офицеру, мистеру Вэнниеру, на это совсем не наплевать, — пробормотала она.

— Не глупите и попытайтесь быть справедливой. Он увидел ваш шрам и был ошарашен — и с тех пор испытывает стыд, что не сумел скрыть своих чувств. Он просто очень молод, вот и все. А капитан считает вас очень красивой. Он сказал о вашей коже, что она похожа на прозрачный янтарь.

— Он очень-очень милый, и мне он очень нравится. — Затем она добавила непоследовательно: — Вы заставляете его чувствовать себя старым.

— Чепуха, — грубо ответил Николсон, — Его заставляет чувствовать себя старым пуля в груди. — Он покачал головой: — О господи, опять я за свое. Извините, извините, я не хотел вам грубить. Зароем наши топоры в землю, ладно, мисс Драчман?

— Гудрун. — Всего одно слово, в которое она без всякого кокетства вложила и свой ответ, и свое предложение.

— Гудрун? Мне нравится это имя, оно вам идет.

— Но вы не... как это говорится... не ответите взаимностью? — В ее хрипловатом голосе прозвучало озорство. — Я слышала, что капитан зовет вас Джонни. Очень мило, — дипломатично сказала она. — В Дании такими именами называют маленьких мальчиков. Но надеюсь, я привыкну так обращаться и к вам.

— Вне всякого сомнения, — смущенно подтвердил Николсон, — но видите ли...

— Ну конечно! — Она над ним подшучивала, и от этого он чувствовал себя еще более неуютно. — «Джонни» перед членами команды вашего судна? Этого нельзя допустить! Но в таком случае, конечно, я буду называть вас «мистер Николсон», — добавила она с притворной скромностью. — Или, возможно, лучше будет звучать «сэр»?

— О, ради бога... — начал Николсон, но тут же умолк, обнаружив, что смеется вместе с девушкой. — Зовите меня так, как вам нравится. Может быть, я и не такое заслуживаю.

Он поднялся на ноги, подошел к краю ложбины, где у гряды камней стоял на часах мусульманский проповедник, коротко переговорил с ним, потому что тот не знал и десятка английских слов, и спустился по холму туда, где ван Оффен охранял единственную уцелевшую шлюпку. Николсон посидел с ним некоторое время, размышляя, есть ли смысл охранять шлюпку. Наконец опять вернулся в ложбину. Гудрун Драчман все еще не спала и сидела рядом с малышом. Он тихо сел рядом.