Табельный выстрел - Илья Рясной

Телевизор бравурно вещал:

«Эти молодые ребята, рабочие, инженеры, которые создают гигантские машины и возводят новые города, герои семилетки, являются настоящими строителями. Строителями светлого коммунистического будущего, которое увидит уже это поколение советских людей».

— Строят они, — злобно процедил Грек, которому не по душе пришлась это бравая агитационная речь. — Строители хреновы.

— Да пускай строят, — махнула ладонью Люба.

— Сказочники. С семнадцатого года все в уши льют: человек — звучит гордо. Отдай жизнь за революцию, получишь славу…

— Ну и ладно.

— Да любого из этих героев семилетки тряхни хорошенько, и увидишь — не строитель он, а животное.

— Так уж и животное? — Любу покоробила категоричность Грека.

— Животное. Ему лишь бы пожрать сладко и в загривок ближнему зубами впиться. Чтобы пайка была и самка… Да, человек — животное. И ему самому выбирать — бессловесная он скотина или тигр-одиночка. А строители всякие — это все от сказочников.

— Ну, не скажи. Ракету вон построили, в космос полетели. Может, еще чего такое построят.

— Они построят. Стойло для всех. Чтобы все стояли и мычали хором. И не будет воли. Свободы. Будет большая тюрьма. Вот что они строят. Потому что те, кто проектируют это строительство, прекрасно знают, что человек животное. Поэтому и строят загоны…

— Да ладно.

— Только знаешь, Любаша, загоны однажды животные прорвут. И тогда времечко настанет — спасайся, кто может.

— Ой, охота тебе, Грек, думы умные думать, — устало произнесла Люба. — Все равно от нас ничего не зависит. Живем и живем, как можем. Берем от жизни все, что можем. И уже хорошо.

— Зависит. Я никогда в стойле жить не буду.

Люба накрыла на стол. Завтракали они в полной тишине. Каждый думал о своем. Грек о сучьей природе человека. Люба о том, что этот мокрушник совсем трогается умом. И что от него дальше ждать — одному богу известно. И что самое противное — она понимает, что все кончится плохо. Но решиться ни на что не может — ведь страшно до тошноты. Где только ее былые бойкость и бесшабашность?

— У своей подружки была? — спросил Грек.

— У Надюхи, соседки Калюжных?

— О ней и разговор.

— Была. Младший, говорит, в деревню умотал. Старшего с работы выгнали, тот целыми днями сиднем в доме сидит.

— К ним никто не ходит?

— Никто. Замкнулись они как-то последнее время. Раньше чаще выплясывали да концерты давали — соседи только и успевали за заборами прятаться.

— Бакланы, — отметил Грек. — Вздорные люди.

— Да, не слишком надежные.

— Тебя не спрашивают.

Люба замолчала. Грек успел ее выдрессировать не хуже, чем Дуров своих мышей. — А ведь раньше ее никто не мог заткнуть. А теперь парализовывало осознание того, что этот человек может придавить ее как муху, черкануть пером по шее и тут же забыть о ней, будто ее и не было.

Грек почесал подбородок. Настроение у него было грозовое. На душе скребли кошки. Причем не первый день. И это не к добру. Он обычно чувствовал надвигающуюся на него бурю, как ощущают старики перемену погоды.

— Вот что, Любаша. Ты сегодня к ней сходи, проведай.

— Так я вроде послезавтра обещала.

— А сходи сегодня. Винца купи, — Грек положил пятерку на стол. — И разузнай, как и что.

— Хорошо, — пятерка исчезла моментально.

— Вот после обеда и сходи.

Грек встал, резко переключил программу телевизора. Люба чуть не застонала, боясь, что он сорвет переключатель. По второй программе пел хор:

А ты улетающий вдаль самолет

В сердце своем сбереги…

Под крылом самолета о чем-то поет

Зеленое море тайги.

Грек злобно уставился на экран, будто раздумывая, расколотить его или не стоит.

— Чтоб вам в этой тайге сдохнуть, опарыши, — прохрипел он и резко выдернул вилку шнура. Экран погас.