Телохранитель - Сюзанна Брокман

Выражение смущения и боли в ее глазах вызвало у Шона неприятное ощущение стыда. И чем же он лучше какого-нибудь Рики или Джоша? Нет, он даже хуже! Рики и Джош не подавали Минди несбыточных надежд, они не были с ней милы и любезны.

— Я не против убрать свой велик, — сказала Минди, и на губах ее появилась странная, ничего не выражающая улыбка. — Встретимся у задней двери, да?

Шон почувствовал себя еще хуже. Она знала правду, но настолько нуждалась в друге, что соглашалась на такое дерьмовое обращение. Она могла бы съездить его по физиономии, втоптать в грязь и плюнуть на его окровавленные останки, могла завопить от ярости. Вместо этого Минди молча перенесла свой велосипед за гараж.

Когда она скрылась за углом дома, Шон хотел окликнуть ее и сказать — ладно, пусть велик останется где стоит; какое ему дело, кто что подумает? Но он увидел Энди Хортона, мчащегося по улице на роликовых коньках, и закрыл дверь, моля Бога о том, чтобы его добровольная помощница шевелила своим толстым задом пошустрее. Теперь Шон ощущал себя полным и абсолютным трусом, ничтожеством и неудачником. Неудивительно, что отцу было тошно с ним и он не приезжал повидаться.

— Расскажите мне все о ваших детях.

Алессандра вела машину, сжимая руль обеими руками и, пожалуй, чуть медленнее, чем хотелось бы Гарри. Он то и дело оглядывался, пытаясь понять, почему она не перестраивается на другую полосу, где машин почти не было.

Глаза Алессандры казались усталыми, а нос оставался слегка красным несмотря на тот факт, что, выплакавшись, она с час поспала.

— Вы ведете машину слишком медленно, — сказал он.

— Не увиливайте.

— Прибавьте газу и не сводите меня с ума такой ездой.

— Я это сделаю, если вы мне расскажете.

Гарри вздохнул.

— Ладно, ваша взяла. Шон в восьмом классе. Он похож на мать. Эмили ходит в детский сад, в старшую группу. Бедняжка похожа на меня — темноволосая коротышка.

Алессандра чуть улыбнулась.

— Вы вовсе не коротышка.

— Джордж считает, что коротышка. Вы знаете, что говорят о низкорослых людях?

— Догадываюсь: это вульгарно и грубо, да?

— Вы меня загнали в угол. Черт! Я думал, вы это знаете.

Алессандра рассмеялась, и Гарри воспринял ее смех как настоящую победу, потому что она все еще была очень печальной из-за Джейн.

— Я надеялся, что мы будем ехать быстрее, — сказал он. — Хотя стоит вас предупредить, что машина с норовом — вы оглянуться не успеете, как окажется, что мы делаем девяносто миль в час.

— Благодарю за важное предупреждение, но надеюсь, вы мне все-таки расскажете о своих детях.

— Вы специально тренируетесь, чтобы быть такой занудой, или все получается само собой?

— Это тщательно разработанная деталь моего перевоплощения — Элис Плоткин положено быть приставучей занудой. Только Господу Богу известно, как она достает меня, но я считаю справедливым, чтобы она доставала и вас. — Алессандра снова посмотрела на него. — Вот почему отныне я всегда буду такой, — добавила она скрипучим голосом.

— Да прекратите вы это представление! Вам вовсе незачем стараться выглядеть смешной. Из нас двоих смешной я, и этого достаточно.

— Я и не пытаюсь быть смешной, — сказала Алессандра тем же ужасным голосом. — Просто перевоплощаюсь в Элис Плоткин, хочу стать похожей на нее во всех отношениях.

— Ладно, хватит, — проворчал Гарри. — Господи помилуй, я чувствую себя Франкенштейном. Ну что за чудище я сотворил!

Она снова рассмеялась, и Гарри вдруг с изумлением понял, что прекрасно проводит время в обществе Алессан-дры и даже наслаждается ее глупой болтовней. Это было невероятным парадоксом, но ему нравилась миссис Ламонт. Она оказалась совсем не такой, какой он ее представлял, а гораздо лучше. Гарри не мог припомнить, когда в последний раз так жестоко ошибался в человеке, положившись на первое впечатление. Мир Алессандры рухнул — по сути, у нее отняли жизнь. И все же она стремилась куда-то, стремилась идти дальше, поскольку не могла примириться со своей судьбой, не хотела без конца оплакивать прошлое или мазохистски смаковать несправедливость случившегося с ней несчастья.

— Расскажите мне все-таки о ваших детях, — сказала она своим обычным голосом. — Мы приближаемся к ним. Я хочу знать, чего мне ждать.

Гарри пожал плечами.

— Я, собственно, не представляю, что вы хотите узнать.

У нее красивый рот, отметил он, полные и изящно изогнутые губы. Но это не важно. Никакого секса, даже мыслей о сексе! Не сметь думать о том, чтобы нежно прихватить зубами эти губы…

Гарри отвернулся и принялся копаться в отделении для перчаток, разыскивая карту.

— Ну? — спросила она. — Какие они? Чем бы они хотели заниматься, каковы их вкусы? Начнем с главного, например, как они справились с трагедией, с потерей матери и Кевина, а потом и вас?

Гарри весь ощетинился.

— Меня они не потеряли.

Алессандра внимательно посмотрела на него.

— О'кей, — примирительно заметил он. — Меня, конечно, нет рядом с ними, но это не значит, будто я для них умер.

Алессандра все еще молчала, поэтому Гарри перешел к более легким вопросам. Чем бы они хотели заниматься, он не знал. Теперь уже не знал.

— Шон, пожалуй, тихий, спокойный, — размышлял он вслух. — Этот парень всегда любил читать, тогда как мы с Кевином предпочитали проводить время на воздухе. Когда мы выходили побросать мяч, Шон сидел на террасе и читал какую-нибудь книгу. Хотя он довольно хорошо играл в бейсбол и быстро бегал, но не отличался меткостью. И все же благодаря своей стремительности Шон часто выигрывал.

— Он все еще играет?

— Не уверен, — признался Гарри. — Когда я в прошлый раз говорил с Мардж, она сообщила, что Шон получил одну из ведущих партий в школьной постановке мюзикла. — Гарри рассмеялся. — Это меня совершенно вышибло из седла — я и не подозревал, что мальчик поет. Просто удивительно — такой застенчивый паренек, как Шон, и вдруг оказался на подмостках! И что ему там делать? Мне жаль, что я не смог присутствовать на представлении.

Алессандра снова молча посмотрела на него, и Гарри сразу понял, о чем она подумала. Его мальчик получил главную роль в школьном представлении, а он пропустил это. Какой же он тогда отец?

— Тихие люди не обязательно застенчивы. Возможно, они молчат потому, что говорливые не дают им вставить ни слова, — сказала Алессандра. — Мой двоюродный дядюшка был ростом шесть с половиной футов — самый крупный, громогласный и веселый человек, какого я только встречала. У него была маленькая, как птичка, жена, тетя Фрэн. Она всегда сидела в стороне и только улыбалась, не говоря ни слова. Однажды, через несколько лет после смерти дяди Генри, она проводила в нашем доме Рождество, и я была удивлена, когда заговорила с ней, потому что она оказалась еще более веселой и забавной, чем дядя. Просто рядом с ней он занимал слишком много пространства и был слишком шумным, чтобы она чувствовала потребность говорить в его присутствии.