Черное Сердце - Анна-Лу Уэзерли

Я начинаю подводить итоги: есть рудиментарная предсмертная записка, которая ничего не объясняет относительно того, почему Найджел Бакстер вскрылся в ванной; он заказал большую бутылку шампанского и съел шоколад — прощальный ужин? Плюшевый мишка на кровати и банное полотенце позади него, ароматный запах воды в ванне и полироли, как будто это место только что осмотрели. На первый взгляд кажется, что мистер Бакстер был один и решил покончить с собой самым жестоким способом. Но вскрытие может пролить больше света. И мне нужно поговорить с горничной и персоналом отеля более подробно, проверить записи с камер видеонаблюдения. Но есть кое-что… в основном моя интуиция, которая заставляет меня думать, что Бакстер был не один в этой комнате. С годами я научился доверять этому чувству. Как говорила Рейч, «я профессиональный циник».

У меня звонит телефон. Это Вудс.

«Я нашел Джанет Бакстер в одной из комнат для допросов», — сказал он. «Она пришла сообщить о пропаже своего мужа — Найджела Бакстера. Ты можешь вернуться сюда сейчас?»

Я мысленно вздыхаю, чувствуя, как мои легкие сдуваются, когда отвечаю: «Да, сэр, уже иду».

Самоубийцы: я их действительно чертовски ненавижу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Джанет Бакстер выглядит так, как вы могли бы представить себе женщину, которая только что обнаружила, что ее муж, с которым она прожила почти двадцать лет, только что покончил с собой. Ее круглое лицо опухло и покраснело от слез, и она ненадежно колеблется где-то между шоком и полномасштабной истерикой. Я сочувствую Джанет: я тоже там была, и это не самое приятное место для жизни. «Могу я предложить вам кофе или, может быть, чай? Она качает головой. «Есть ли кто-нибудь, кому я могу позвонить от твоего имени, Джанет? Кого-нибудь, кого ты хотела бы видеть здесь, с тобой?» Она продолжает качать головой.

«Мой Найджел ни за что бы так не поступил», — икает она, натягивая пальто на свое крепкое тело в очевидной попытке утешиться. «У нас двое прекрасных детей, наш младший только пошел в среднюю школу, а Лара, Лара уже на полпути к выпускным экзаменам.… Эти дети были его жизнью; мы были его жизнью. Он был счастлив… Нет, нет, я этого не потерплю… мой Найдж никогда бы не покончил с собой!»

Я стараюсь не говорить слишком много в этот момент, я просто позволяю Джанет говорить или кричать; позволяю ей выплеснуть часть тоски, разочарования и боли, которые явно проносятся сквозь нее подобно торнадо. Я вижу, что она в отрицании, на ранней стадии неверия, когда она услышала слова, но им еще предстоит усвоиться. Я знаю эту стадию: это чертовски больно. Но что еще хуже, я знаю, что настоящие страдания еще впереди.

«Когда вы в последний раз видели своего мужа, Джанет?»

«Вчера утром, перед тем как уйти на работу. Он поцеловал меня на прощание».

«Заметили ли вы что-нибудь необычное, какой-нибудь повод для беспокойства?

«Нет. Ничего, совсем ничего. Он казался в хорошем настроении, нормальным… просто Найджел… но когда он не пришел домой в тот вечер… ну, естественно, я запаниковала. Найджел часто ездит по работе, в основном в Японию и США, но эти поездки планируются заранее, и он всегда, всегда ставит меня в известность о них, «выпаливает она. «Мы были вместе более двух десятилетий, «говорит она, и в ее голосе слышна боль, — и Найдж никогда, ни разу не приходил домой, не предупредив меня заранее… не позвонив».

Я киваю, понимая, когда она продолжает рассказывать мне, сквозь слезливые рыдания, что на следующей неделе они отпраздновали бы свое двадцатилетие и что они планировали большую семейную вечеринку в своем доме в Челси.

«Вместо этого», — говорит она, — «Теперь я буду планировать его похороны», и, наконец, не выдерживает.

Женщина-констебль, которая со мной, Джилл Мюррей, которая выглядит достаточно молодо, чтобы быть дочерью Джанет, пытается утешить ее, но это кажется бесполезным — и мы все трое это знаем. Тем не менее, Джанет кажется милой, ничем не примечательной женщиной: обычной женой и матерью-домоседкой средних лет, преданной своему мужу и детям, ставящей себя в последнюю очередь. Я сочувствую этой женщине, потому что мы оба знаем — хотя, конечно, об этом не говорят вслух, — что после сегодняшнего дня ее жизнь уже никогда не будет прежней и что все, что она знала, безвозвратно изменится. И она никогда ни о чем таком не просила.

Я осторожно задаю свои вопросы, жалея, что мне приходится спрашивать. «Джанет, ты можешь предложить какое-либо объяснение того, почему Найджел мог занимать номер в пентхаусе отеля La Reymond?» Он говорил вам, что собирается быть там? Были ли какие-либо признаки того, что он страдал от депрессии, ну, вы знаете, отсутствия аппетита, необычного поведения, потери либидо? Испытывал ли он давление на работе? Были ли у него какие-либо финансовые проблемы, семейные или проблемы со здоровьем? Потерял ли он недавно близкого человека?»

На каждый вопрос отвечают решительным «нет».

«Мой Найдж любил свою еду и любил свою работу, даже если временами это было немного напряженно, но тогда чей же нет?» — спрашивает она.

За это она мне и нравится. Даже сейчас она думает о других. Но теперь я должен задать вопрос, который на самом деле не хочу задавать, тот, который всегда отправляет жен в еще более мрачную пропасть. «Джанет, у Найджела могла быть интрижка?»

Она снова ломается, мнется у меня на глазах, как бумага, почти съеживается у меня на глазах.

Опасная работа.

«Нет! НЕТ… Я так не думаю… Ее лицо краснеет. — Мы были счастливы в браке, детектив, во всех смыслах, хотя… ну… фаза медового месяца давным-давно миновала.»

Я киваю, выдавив легкую улыбку.

«Мы хорошо ладили, редко ссорились. Мы были счастливы».

Я рассказываю ей о записке, и она плачет еще сильнее; Я не рассказываю ей о шампанском, плюшевом мишке, запахе духов или полотенце. Я сужу об этом, исходя из того, что мне необходимо знать.

«Я не знаю, как я собираюсь рассказать детям», — говорит она, скорее себе, чем мне. И я снова киваю и рассказываю ей о связи с семьей и поддержке жертв, и прошу Джилл предоставить ей