Госпожа трех гаремов - Евгений Сухов

Лицо казанской госпожи сделалось серьезным.

— Кучак! Ты забыл, что Казань — это мой юрт! И Аллах навсегда связал меня с этими землями! — Сююн-Бике хлопнула в ладоши.

Осторожно ступая по мягким персидским коврам, вошла стража.

— Взять его! — указала ханум на улана. — И бросить в зиндан! А завтра казнить на базарной площади после полуденной молитвы.

— Что ж, пусть будет так, как ты хочешь! — поклонился Кучак повелительнице и быстро пошел к выходу, увлекая за собой стражу.

В тот вечер во время молитвы Сююн-Бике особенно истово отдавала долг Аллаху. Когда тяжесть от сердца мало-помалу отступила, она поднялась с колен и вызвала стражу:

— Проводите меня в зиндан.

Несмотря на сумрак, который был в подвале крепости, Сююн-Бике разглядела Кучака сразу. Огромным черным силуэтом он вырисовывался у серой стены. Она увидела, как улан поднял голову. Тяжелые цепи на его руках печально звякнули. Затем голова безвольно свесилась на грудь, и улан затих.

«Он мертв!» — дрогнуло сердце женщины. Она посмотрела на тюремщика, который, подобно туркам, носил огромный тюрбан. Под ее строгим взглядом тюремщик склонился еще ниже.

— Если улан умер… Я казню вас всех!

Но Кучак пошевелился, и тяжелые цепи снова дрогнули. Темные блестящие глаза улана остановились на гладком и чистом лице бике. Огонь от факела беззастенчиво обшарил темные углы зиндана, запрыгал неровными пятнами на лице Кучака, от чего черты его лица как будто заострились.

Сююн-Бике взяла у тюремщика факел.

— Оставь нас вдвоем!

Когда дверь закрылась, бике подошла ближе. Она разглядела на щеке Кучака кровь, и жалость уколола ее в самое сердце. Тонкие, длинные пальцы потянулись к разбитому лицу улана. «Нет! — отдернула она руку. — Я все-таки казанская госпожа!»

Некоторое время бике смотрела на его рассеченное в кровь лицо.

— Завтра тебя казнят, — тяжело сказала она.

Опять зазвучали на руках Кучака тяжелые цепи.

— Что я могу сказать? — бесстрастно отвечал улан. — Значит, такова воля Аллаха. Мы же всего лишь жалкие орудия в его сильных руках.

— Ты уже смирился со своей участью и приготовился к смерти? — отвела взгляд в сторону Сююн-Бике.

— Ты спрашиваешь, как палач, моя госпожа. — все тем же безразличным тоном произнес Кучак. — А что же мне остается делать? Я — воин, поэтому всегда готов к смерти. Кончина для воина — это всего лишь шаг в рай.

— Шаг в рай, если он умирает с оружием в руках на поле брани против неверных! — поправила Сююн-Бике. Она увидела, что улан нахмурился, и заговорила о другом: — Тебя пытали?

Последние ее слова дышали участием и уже принадлежали той женщине, которую он когда-то боготворил.

— Ты меня жалеешь? — усмешка скривила тонкие губы улана. — Мне не было тяжело. Телесная боль только отвлекла меня от раны, которая засела глубоко в сердце… Больнее всего было потерять тебя.

— И после всего этого ты по-прежнему продолжаешь меня любить? А может быть, ты только притворялся, чтобы занять казанский престол?!

Некоторое время было тихо. И мерцающий огонь в руках Сююн-Бике красным длинным языком лизал закопченный низкий потолок и огромными прыжками то и дело наскакивал на стены. Железные цепи Кучака в очередной раз глухо звякнули.

— Такую женщину, как ты, невозможно не любить. Я завтра умру… Даже под саблей палача и на последнем выдохе я буду шептать твое имя. Я буду благодарить Аллаха за то, что он подарил мне встречу с тобой!

— Ты заставишь зарыдать даже самое черствое сердце, а что же тогда говорить о женщине?

— Я это говорю не для того, чтобы зажечь в твоем сердце жалость ко мне, ханум. Я просто хочу, чтобы ты знала правду. Зачем мне теперь лукавить, когда я отхожу в лучший мир?

Сююн-Бике потянула на себя дверь, та неохотно заскрипела. И этот скрип, будто стон больного и простуженного старика, был слышен в самых дальних закутках каменного лабиринта.

Как тени, возникла стража и в покорном поклоне остановилась перед повелительницей.

— Улана Кучака освободить… Он не нужен мне больше!

Один из стражей осмелился заглянуть ей в лицо, и Сююн-Бике прочитала в его карих глазах удивление.

— Кучак свободен!

Бике бросила под ноги стражи факел. Его искры рассыпались по каменному полу. Факел вскоре потух, и зиндан поглотила тьма.

— Пусть улан Кучак забирает все свое золото, всех своих людей и наложниц и немедленно убирается в Крым!

Голос женщины в темноте звучал зловеще. «Не демон ли говорит ее устами?!» — отшатнулся в сторону страж.

— Мы сделаем так, как ты велишь, бике, — уступил он темным силам.