Госпожа трех гаремов - Евгений Сухов

Лето в Казани шло на убыль. Ночи стали прохладнее. Иногда небо затягивало серой дымкой облаков, и солнце надолго скрывалось от людей. На опушках леса кроны берез уже тронуло печальной желтизной осенней поры. В ожидании грядущих перемен выстроились могучие дубы, разлапистые корни которых крепко опутывали землю.

Сююн-Бике прильнула к окну и увидела, как над лесом неторопливо, будто огромные корабли, уплывали в небесную синь облака. Днищами они цеплялись за верхушки деревьев, ломались, чтобы потом раствориться в беспредельной синеве огромного неба. Затем снова рождались из ничего, образуя замысловатые фигуры и неведомые чудища, которые будто шагнули из народных байтов.[64]Облака проплывали над лесом, над полем, над широкой Итилью и стремились дальше, терялись за горизонтом.

Гостиный остров напротив Казани оставался пустынным. Не слышно прежних громкоголосых приказчиков, озорно зазывающих покупателей; не видно шумной и праздно разодетой толпы. Было сиротливо и тихо. Война пришла и сюда.

Сююн-Бике отошла от окна, и ее взгляд остановился на сухощавом лице Чуры Нарыкова.

Эмир почтительно склонил голову и, стараясь не смотреть в глаза госпожи, которые притягивали его, как созревший осенний плод, заговорил:

— В юрт, что гяуры поставили на Свияге, приходят все новые полки, уважаемая бике. Мы потеряли возможность для его захвата, город сильно укреплен. У гяуров много пищалей и пушек.

— Неужели вы не сделали даже попытки, чтобы отбить эту землю?!

Упрек больно ужалил эмира. Он заглянул в темный омут ее глаз.

— Ты несправедлива, бике, мы много раз пытались взять юрт силой, но он очень укреплен.

— А где обещанное оружие, которое должно к нам прибыть из Крыма?

— Бике, ты же знаешь, что на Итили вверх и вниз от Казани стоят урусские заставы. Хану Ивану не отказывает в помощи даже твой отец, ногайский мурза Юсуф, — улыбкой извинился Чура Нарыков. — Обоз с оружием был перехвачен его казаками и отдан в подарок урусскому хану. Сейчас, когда Иван выстроил крепость на нашей земле, он стал особенно опасен. С ним никто не желает ссориться, бике. И мурза Юсуф ищет расположения хана Ивана, чтобы иметь союзника против Крымского ханства.

За окном потемнело, краешек желтого диска спрятался за темное грозовое облако. Нарастающий ураган все более неистово заставлял сгибаться в низком поклоне кроны деревьев. Усиливающийся ветер прошелся вдоль казанских улиц и разбился о каменные стены ханского дворца. Приближалась гроза.

Сююн-Бике молчала, она словно прислушивалась к далеким зарождающимся громовым раскатам.

— Что известно об улане Кучаке? — спросила она как можно спокойнее. Но ее волнение выдал вдруг ослабший голос.

— Он был пойман казаками урусского хана, когда переправлялся через Каму. Его заковали в цепи и отвезли в Москву.

За окном разразился гром, да такой силы, словно само небо упало на землю и разбилось на многие куски. Полил дождь, поначалу неуверенно, потом все больше набирая силу.

— Говори…

— Рассказывают, что хан Иван принял Кучака поначалу в своих покоях — вкусно угощал и сладко поил. Потом предложил улану принять православную веру. Кучак — истинный мусульманин, разве он мог согласиться?! Иван попытался склонить улана к крещению лаской, предлагал ему богатые земли около Москвы, давал большое жалованье — серебро, золото, отдавал ясак на урусские улусы. Кучак отказался от всего!

Сююн-Бике стояла у окна, наблюдая за тем, как большой, величиной с крупный орех град разбивается о мокрые камни. Чура замолчал, но голос Сююн-Бике нарушил затянувшуюся паузу:

— Рассказывай дальше… Я хочу знать… как умер улан Кучак.

— Ему отрубили голову, бике, — снял с себя тяжкую ношу Чура Нарыков. — Его и еще нескольких мурз казнили на базарной площади. Он умер с твоим именем на устах…

— Ступай, Чура. Мне хочется побыть одной.

Неслышно ушел эмир, только следом осторожно, словно опасаясь нарушить одиночество бике, скрипнула дверь.

— О Аллах, облегчи мои страдания! За что ты меня караешь?! Смилуйся надо мной, я всего лишь слабая женщина!..