Госпожа трех гаремов - Евгений Сухов

— Совета хочу твоего просить — грамоту получил от черемисов. Мира они просят и моего покровительства.

Сильвестр взял грамоту, внимательно перечитал.

— Надо бы черемисов пожаловать, государь, — неторопливо отвечал священник. — Отпиши им грамоту, да чтобы золотая печать на ней была, дескать, отдаешь им ясак на три года, пусть кормятся с Горной стороны, как при пращурах своих! Этим ты их к себе расположишь. А взамен требуй службы верной. И чтобы лукавства от их стороны никакого не было, пусть свою преданность на казанцах покажут. А Шах-Али пущай их к присяге приводит. Пусть Горную сторону повоюют. С ними нужно отправить детей боярских да служилых князей татарских, чтобы измены никакой не было. Пускай за ними присматривают!

Гонец в тот же час отбыл из Москвы в обратную дорогу.

В город на Свияге посыльный Ивана Васильевича въехал сразу после заутрени, когда уже отыграли колокола и кончился молебен.

Государеву награду — золотые монеты да шубы собольи с царского плеча — Шах-Али и воеводы приняли с благодарностью.

В церкви вновь по такому случаю запел хор, а перед многими иконами зажгли свечи во здравие самодержца всея Руси.

А потом торжественно и прилюдно дьяк прочитал приказ Ивана Васильевича:

— «…Привести Горную сторону к присяге и послать черемисов воевать казанские места!..»

Черемисы, конные и пешие, подошли к Казани. На Итили тишина, только иной раз кто-то в нетерпении бряцал оружием. Несколько часов недавние союзники выжидающе смотрели друг на друга. Между ними, будто огромный ров, была присяга, данная царю Ивану.

Смеркалось. Незаметно наступил вечер. Сумерки принесли желанную прохладу, а от воды белым дымом поднимался туман. По-прежнему безветренно и тишь. Но скоро на опушке леса, словно отражение ярких звезд, замерцали костры.

Горные люди стали лагерем.

А рано утром, когда едва начал рассеиваться предрассветный туман, раздался призывный звук карная. Лагерь ожил тотчас, и до Казани стали доноситься обрывки речи, брань, звон стали. А потом, оседлав коней, армада двинулась на город.

— Алла! Алла-а-а! А-а-а-а!! — Каждый из воинов в эту минуту вспоминал Всевышнего. Если и предстоит умереть, так только с его именем на устах.

Со стен Казани было видно все.

Чура помолился на восток, а потом, повернувшись к вестовому, приказал:

— Пусть открывают ворота! Нужно встретить гостей!.. Каждый, кто погибнет на поле брани, попадет в рай.

Вестовой ненадолго замер в полупоклоне, затем распрямился и, не оборачиваясь на повелителя, быстро зашагал к воротам, где томилось казанское воинство.

— Чура Нарыков приказал выступать!

Ворота неохотно и со скрипом распахнулись, выпуская из Казани орущую и свистящую рать. Порядки крымцев и казанцев перемешались, и они единым потоком хлынули на войско Горной стороны.

— Алла!! Алла-а-а-а! — раздавалось над сечью.

И только иногда в самой гуще какой-нибудь бородатый детина вдруг перекрывал разом всех:

— За веру! За Христа! Аллилуйя-а-а-а!

Ни одна из сторон не хотела уступать.

— Выкатить из крепости пушки и огнем помочь коннице! — приказал Чура Нарыков. Он даже не обернулся, потому что знал — приказ будет исполнен в точности.

Пушки стояли наготове, и, когда вестовой махнул рукой, пушкари, упершись руками в колеса, вытолкали орудия из кремля. С благодатными молитвами был произведен первый залп.

Тяжелые ядра угодили в нестройные ряды черемисов, подминая людей и животных. Передние всадники дрогнули, задние, натянув поводья, застыли в нерешительности.

— Алла! — разнеслось по рядам казанцев.

Подхваченный многократно крик победы пробежался по всему полю, достиг города и нашел отклик на стенах осажденного города.

— Алла! — раздавалось в ответ.

Горные люди, подчиняясь все возрастающей силе огня, отступили. А потом, перебравшись за ров, пустили лошадей вскачь, спасаясь от смертоносных ядер и стрел.

И вновь зазвучал карнай — громко, на всю округу. Теперь он пел о победе, о том, что атака отбита и пора возвращаться в город.