Дубовый Ист - Николай Николаевич Ободников

— Стало быть, нас никто не охраняет, — заметила Жанчик. — Печалька, скажите?

Они посмотрели на дверь.

Внезапно их накрыло пугающее откровение. Щеба уже испытал его на себе, когда стоял в пятом блоке и пялился на входную дверь. В коридоре кто-то стоял, давясь беззвучным смехом, который полоскался в бесцветном, растрескавшемся рте.

— Тома, — выдохнула Алиса. — Господи боже, там Тома!

Существо за дверью заговорило:

— Я красивее и нежнее первого снежка. Кто хочет поиграть со мной? Я буду податливой. Из меня можно слепить что угодно. Даже новую жизнь.

Щеба мог поклясться, что этот вкрадчивый шепот принадлежал Томе.

А еще он мог поклясться, что сейчас сделает свой лучший снимок. Этот снимок опубликуют в газетах, и все увидят, как возрожденная Тома входит в класс. Как она ступает из тьмы в подобие света, а потом падает, низвергается на пол всеми своими жидкостями, поверженная солдатами любови и ненависти.

Некая сила приказала входному замку открыться.

Молот задрожал, вжимаясь в подоконник. Мишаня схватился за крест под галстуком. Кто-то из девушек заскулил.

Дверь распахнулась, толкаемая чем-то вроде порыва ветра.

Фотоаппарат был наготове, но Щеба не успел им воспользоваться. Его ослепила вспышка. Коридорная тьма произвела какой-то радиационный выброс, обрушив этот заряд ему на лицо.

Тот, кто заходил в класс, непрерывно снимал Щебу.

И это существо было огромным и жутким. Оно скрипело и покачивалось, прячась за всполохами обжигающего света.

Просто пришла Тома. Какая-то другая Тома, которую они все так боялись.

Щеба ощутил, как от вспышек его лоб и щеки сморщиваются. Он закричал от боли и обиды. Завизжала Алиса. Или Жанчик. А может, и Карина. Ослепленный и оглушенный, Щеба отступал. Его руки не прекращали снимать.

— Что ты делаешь? — Крик Молота ввинтился ему в ухо. — Прекрати, слышь? Прекрати это!

Мишаня позвал всех. Судя по стихающему топоту, они выбежали.

Остался только Щеба. Он ничего не видел, лишь чувствовал, как ветер и дождь бьют ему в спину из открытого окна. Перестрелка вспышками продолжалась еще несколько мгновений. А потом Щеба перевалился через подоконник.

Уже в воздухе он понял, что всё это время держал фотоаппарат линзой к себе.

5.

Мила растерянно смотрела на очередное тело. Оно напоминало скверно спеленатую мумию. Его принесли и положили к остальным, как только ситуация в учебном корпусе несколько нормализовалась. Если Мила сейчас решит, что с нее хватит, то Воан не будет давить. Только не на нее. И секс тут ни при чем.

«Еще как при чем, — мелькнула подлая мыслишка. — Ты потряс яйцами и растерял весь запал. А чтобы найти убийцу Лии, ты должен держать всё в себе. И любовь, и злобу, и головастиков».

— Что я должна сделать, Воан? В смысле я знаю, чего ты от меня ждешь. Я всегда это знала. Ну, не про тебя, а про родителей. В том плане, что знала, чего они от меня ждут. — Мила выдохнула. Она держала пиво трясущейся рукой. — Я к тому, что есть ли смысл вторгаться в новое тело, если загадка неразрешима в условиях моих скудных возможностей?

— Я бы поспорил насчет твоих возможностей, Мила, — возразил Воан. — Просто делай то, что умеешь. И то, что тебе интересно.

— Это значит, что мы опять уединимся? — Мила укусила ободок пивной банки. — Ладно. Я поняла. Я вскрою этот подарок и посмотрю, что там внутри. Но не жди, что я напишу благодарственное письмо твоему Деду Морозу. Он же оставляет подарки только хорошим девочкам? Или он этих девочек портит и раздает?

Воан пожал плечами.

Перед уходом он взял из шкафчика три банки пива. Хоть какие-то калории и жидкость. Устьянцева так и не подкинула им щедрот из столовой. Две банки Воан отдал Плодовникову и Шустрову. Они ждали в коридоре, у открытой двери, и слышали весь разговор.

Плодовников без колебаний осушил свою банку. Рыгнул.

— Вот теперь ты мне больше нравишься, Семеныч, — заметил Воан.

— Уединиться? Серьезно? Когда ты успел, сынок?

— А когда ты успел стать таким пошлым? Я знаю тебя всего день, и ты прямо на глазах превращаешься из консервативного наставника в усатое и пошлое животное.

Воан ожидал, что Плодовников взбеленится. Но полицейский громко расхохотался. Он подкрутил усы, напоминая пьяного гусара, а потом улыбнулся Шустрову.

— Пей, сынок. Но и думать забудь про черные волосы. Какие же они… ласковые…

Шустров мотнул головой и поставил свою банку пива у стены. Воан кивнул. Так оно и лучше. Не исключено, что усачу в скором времени понадобится помощь того, кто потрезвее.

У выхода из медицинского центра их ждал Кренник. Он стоял под козырьком, прячась от дождя и мрачного неба. Его крупные пальцы сжимали концы розового полотенца, перекинутого через шею.

— Ты бы лучше зонтик взял, Кренник, а не полотенце, — прокомментировал Воан очевидное.

Кренник фыркнул:

— Еще чего. Я не боюсь дождя. Он закаляет.

Никто не прокомментировал эту глупость.

6.

Их группка отошла от медицинского центра. Неоновый крест, символизировавший первую помощь, окружал светящийся ореол. Полицейские опять несли носилки, очевидно, привыкнув к ним, потому что смотрелись полковник и лейтенант естественно, как с оружием. Кренник попытался показать дорогу к озеру, но Воан лишь многозначительно посмотрел на его полотенце.

— В жизни не видывал столько тел, сынки, — вдруг сказал Плодовников, переступая клокочущий поток воды, бежавший по бетонной дорожке. — В смысле чтобы рядышком сразу и убийцы, и жертвы.

— Значит, скучная у тебя работка, товарищ Плодовников, — отозвался Воан.

Он тоже такого не видел. Зато видел много чего другого.

Например, последствия выезда на встречную полосу. Машина депутата, пьяного в слюни, задела автобус с волейболистами. А навстречу им пер тяжеловоз. Ребята ехали на какие-то свои соревнования, в только что отштампованной форме, а потом их самих, уже с почтовыми штампами, рассылали по адресам.

Они миновали сетчатый забор, который, к слову, смотрелся несколько чужеродно на фоне кустарника, как выбритый участок на теле. Вода у причала легонько пузырилась. Как будто кто-то варил парусные шлюпки. Дальний берег озера скрывал слабый туман. Плодовников и Шустров поставили носилки, а Кренник со вздохом расстегнул олимпийку.

Воан завербовал физрука еще в актовом зале — когда все сходили с ума, пытаясь найти выход. Просто чудо, что никто не пострадал в этой давке. Кренник разоблачился, и Воан увидел на его плече потемневшее бугристое пятно, похожее на след от химического ожога.

— Что это?

— А это, слышь-слышь, лают: «Не. Твое. Собачье. Дело». Во как.

— Ты свел татуировку, Кренник. И,