Прокурор Никола - Вячеслав Белоусов

Сообщение дежурного о внезапном появлении подполковника Сараскина было полной неожиданностью. Панова заволновалась и, пока торопилась по коридору, перебирала в уме все прегрешения подопечного отделения, которые могли стать причиной неприятного визита. В том, что новый начальник следственного отдела управления радости не принесет, она не сомневалась. Большие люди вдруг так запросто, ни с того ни с сего кресло свое не покидают. С прежним шефом Анищенко Иваном Сидоровичем еще чего ни шло: притерлась, привыкла, знала, что спросит, лишь только тот рот открывал. А как новый? Что он? Как это у классика: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно…»^[24]

По правде сказать, когда-то они вместе заканчивали институт. Но сколько лет прошло! Дорожки разошлись. Теперь увидишь – и не узнать. Лучше помалкивать о знакомстве. Кто она и кто он? Решит – набивается…

В провинции все еще помнили полковника Анищенко. Сидорыч был лыс, мудр и ужасно авторитетен. Рассказывали, будто к нему прислушивался сам Макс.

Сменивший его новый никогда в милиции не работал. Появился внезапно, выяснилось, что генерал выклянчил его из областного суда, где тот дослужился до зама. Вроде уговорил чем-то. Сплетники злословили: зарплатой и погонами; в милиции, действительно, получали больше. Сведущие знали – новичка на переход принудил обком. Политика партии – укреплять народную и доблестную. Называли чуть ли ни Боронина. Это выглядело правдоподобно.

С Анищенко жилось спокойнее. Поездки в районы бывший предпочитал кабинету. Его хорошо изучили, знали все повадки и привычки, увлечения и слабости. К приезду готовились заранее, он придерживался плана посещения районов, с которым знакомил в начале года. Некоторые планировали свои отпуска. Аккуратным был Сидорыч, не нарушал традиций, знал – себе дороже.

Приезжая, перетряхивал сейфы подчиненных, сам читал уголовные дела, вникал, тут же писал указания, разносил за волокиту; головомойкой, как правило, все и заканчивалось, если не шло дальше нарушения сроков, мелких промашек. Случалось, пускал в ход матерщину, но тоже по-свойски, по-семейному, сор из избы не выносил. И его уважали.

Новый вообще никуда не ездил. В облсуде было не принято; пока вникал – не хватало времени, а потом сам привык, и это стало обычным.

Панова вошла в кабинет и обмякла: зря напрягалась, приезжий вел вежливую беседу с полковником Грековым, громами и молниями не пахло, и после совсем уже деликатного кивка гостя она присела напротив. Заскочил Фомкин, заместитель по оперативной работе, как всегда куда-то спешащий; начальника «уголовки» на месте не оказалось, дежурный отрапортовал, что тот в районной прокуратуре с утра на совещании по вчерашнему убийству. Можно было бы и начинать, но Сараскин не торопился, слушал Грекова. Панова совсем успокоилась: даже если и по их души прибыло начальство, беда не велика, раз позволяет себе улыбаться. А за столом так оно и было: Греков вспоминал Анищенко и рассыпался о его достоинствах. «Это он правильно делает, – подумала Панова, – о прошлом следует с восторгом, чтобы новое понимало: стоит ли быть хуже?»

Когда с воспоминаниями покончили, Греков заикнулся о визите в райком партии. Этот атрибут входил в обязательную программу каждого областного визитера, однако подполковник представляться партийному руководству отказался, после чего Греков даже носом повел в сторону от изумления и, не смолчав, опять напомнил Анищенко, заметив, что тот традиции чтил. Завелась про себя и Панова: гость и тут выпендривается – новая метла по-новому заметает! А ведь лишь ленивый не пнул судью! И Гоголь, и Островский, и Антон Палыч!.. И пузат у них судья, и скуп, и блудлив. А этот? Словно задумал рейтинг изменить. Молод, умен, красив! И форма новенькая к лицу, сидит, как в кино на белогвардейском офицерике. Еще бы усики… Красавчик, а не мент! У Пановой, кажется, помутнело в глазах от ярости.

– А знаете? – Сараскин обвел взглядом Грекова и Фомкина с Пановой. – Иван Сидорович здесь у вас и прокурором района работал.

– Не может быть! – подскочил Фомкин. – В нашем районе?

– Да, – улыбнулся Сараскин. – Сам не знал, пока он не рассказал. Мы с ним давно дружим.

– А вы, значит, из судей к нам? – Пановой все-таки не стерпелось.

– А я из них, – перевел на нее голубые добрые глаза подполковник.

– А как же с десятой заповедью? – не удержалась она, и тут же екнуло внутри: «Дернул же меня черт! Вечно выскакиваю с заморочками, будто больше всех надо, а потом каюсь…»

– Вы о чем, Екатерина Михайловна? – недоумевая, Греков поднял брови.

– Екатерина Михайловна к верности долгу призывает, – улыбнулся опять Сараскин. – В Средневековье судьям полагалось хранить верность своему сеньору; десятая заповедь – важнейшая из всех добродетелей, кою обязаны судьи блюсти.

– А-а, – понимающе закивал полковник.

– Так я не изменил заповеди, – Сараскин все-таки отыскал глаза Пановой. – Сеньор у нас один – закон. Ему и служим. А у вас в отделении некоторые следователи, к сожалению, об этом забывать начинают.

«Вот! Нарвалась от большого ума! – корила себя Панова. – И чего полезла?..»

– Молодежь нас вчера с выездом подкузьмила! – хлопнул по столу ладонью Греков. – Один в городе задержался с фотографиями, второй не готов оказался.

– С убийствами так нельзя, – согласился Сараскин, – но дело не только в этом. Разбойные нападения банды «ювелиров» до сих пор не раскрыты? А генералу потерпевшие начинают звонить. Удивляются, что их никуда не вызывают.

«Ну, поехали. Сейчас начнется, – понурилась Панова. – Доконает меня этот недотепа Свердлин. И я тоже выскочила! Вот уж действительно – прихоть случая управляет миром».

– Вы о «санитарах», наверное? – заерзал сразу на стуле Фомкин. – О «ювелирах» вроде в ориентировках ничего не было.

– Сплюнь, Григорьич! – встрял тут же и Греков. – «Ювелиры», «санитары»! Какая разница! У нас в районе, Владимир Ильич, только один эпизод. Думаем, скоро нарисуются урки. Сцапаем. Как, Григорьич?