Давай не поженимся! - Анна Ольховская

А как маленькая слабая женщина заставила свои жертвы идти в ванную? Почему они не кричали, не сопротивлялись? Ведь каждая из дам, не говоря уже о мужчине, вполне могла оказать достойное сопротивление щуплой директрисе. Обнаруженное в крови убитых снотворное? Допустим, но тогда мадам Леклер пришлось тащить довольно увесистые тела в ванную, потом поднимать, переваливать их через край.

Как она смогла это проделать четыре раза, как? И я говорю не только о физических усилиях. Ведь, если судить по собранной о мадам Леклер информации, эта женщина всю жизнь посвятила педагогике. Она была из когорты энтузиастов. Не в том смысле, конечно, что работала бесплатно, нет – Доминик просто искренне любила детей. Она сама выросла в частной школе, куда ее отправил отец после смерти матери, и школа эта была больше похожа на казарму. Очень дорогую, но казарму – ни тепла, ни ласки, ни обычного человеческого участия. Наоборот, тамошняя директриса всячески поддерживала своеобразную дедовщину, когда старшие гнобили младших.

И маленькая Доминик решила для себя – когда она вырастет, она создаст свою школу. Такую, где детям будет так же уютно, как и дома, где ни одна малышка не будет плакать на холодной клеенке, где никто не станет дразнить и обижать малышей с энурезом, где старшие будут любить и защищать младших.

Она сдержала слово. Школа, в которой мадам Леклер стала директором, очень скоро приобрела великолепную репутацию, девочки обожали свою Доминик, многие выпускницы часто навещали потом школу, а самые первые со временем привезли сюда своих дочерей.

Пятнадцать лет пролетели, словно один день. И вдруг – ЭТО.

Зарезала, пришла в свою комнату, написала одно слово – «Простите!» – и повесилась.

Все.

Следствию так и не удалось выяснить, что послужило причиной этого ужаса. Доминик Леклер была быстренько признана невменяемой, в припадке острого психоза порубавшей подчиненных, и дело закрыли.

Единственное, что мы с Олегом пока смогли установить, – место расположения этой школы. Она находилась не в самом городе, а где-то километрах в пяти от него, в лесу на склоне горы. Туда вела специальная дорога, которая, кстати, проходила мимо нашего отеля.

Наш отель вообще был выбран очень удачно. По отношению к школе, конечно. Нам не надо будет тащиться через весь город, когда мы соберемся посетить это местечко, все можно будет сделать незаметно.

Так что основную нашу задачу – найти дорогу к заброшенному зданию – мы выполнили. Но ведь для того, чтобы фотографировать призраков, хотелось бы знать о них побольше. Хотя бы – кто или что они?

Понятно, если бы ученицы и новый персонал видели, скажем, кого-то из убитых или саму мадам Леклер, но ведь нет! Забрызганные кровью стены, детский плач, несущийся навстречу свет, необъяснимый ужас – что все это значит?

И главное – как это сфоткать?

Впрочем, над этим пусть ломает голову Олежка, а я…

Вот чего я прицепилась к этим газетным материалам семилетней давности? Мне надо искать упоминания о том, почему все-таки закрылась школа, а я снова и снова листаю на мониторе фотографии и вспоминаю, о чем читал Олег.

Кстати, почему в комнате мадам Леклер не нашли никаких бумаг, кроме той предсмертной записки? Ни ежедневника, ни рабочих материалов, ни писем – ничего. Та же ерунда с комнатами погибших учителей и врача – ни единого листочка, никакой информации в персональных компьютерах, все стерто. Или не существовало вообще.

И еще один, никак не объясненный следствием момент. Нежные ручки мадам Леклер, на которых всегда был безупречный маникюр, в момент смерти больше походили на руки селянки: обломанные ногти, грязь под обломками, кровоподтеки. И это после того, как она плескалась в нескольких ванных комнатах?

А странная царапина на левом запястье, очень похожая на букву «С»?

Все, не могу больше! Голова идет кругом, изображения на мониторе кривляются и дразнятся, ерунда всякая мерещиться начала. Вон, на том самом групповом снимке школы одна из учениц в дальнем, третьем ряду, где обычно стоят самые рослые, кажется мне знакомой.

Или именно эта длинноносая физиономия и являлась тем гвоздиком, что царапала изнутри мое подсознание все это время?

Я мысленно подправила длинный клюв девицы, заменив его на ровный носик, и едва не свалилась со стула.

На меня презрительно пялилась Альбина Кругликова.