Приз - Полина Дашкова

Они вошли в магазин. Рейч тут же запер дверь. Григорьевогляделся. Маленький торговый зал ничем не отличался от обычной антикварнойлавки. Застекленные полки с множеством интересных старинных безделушек. Фарфор,бронза, серебро, бисерные кошельки, парчовые и гобеленовые сумочки, кожаныепланшеты и портфели, ременные пряжки, чернильные приборы из янтаря и малахита,погоны, ордена на подушках. В углу большие картонные коробки с дешевым старьем,для небогатых чудаков. Изношенные рваные мундиры, наборы пуговиц, дырявыефляги, портсигары без крышек. На широком открытом прилавке телефоны,граммофоны, старые пластинки в высоких деревянных лотках, книги, подшивкижурналов, открытки, плакаты.

Хозяин не афишировал, что его товары имеют прямое иликосвенное отношение к нацизму. Свастики, черепа, двойная молния СС — все этоприсутствовало на вещах, спрятанных в следующей комнате, куда мог зайти далеконе каждый покупатель. Там же продавались современные штуки с нацисткойсимволикой и была пара витрин, посвященных черной магии, астрологии, религииВуду.

— Здесь все барахло, мелочи, — сказал Рейч, проводя своегогостя через первые две комнаты, — можете даже не смотреть. Осторожно,ступенька! Первый мой торговый зал для случайных туристов. Второй для тех, ктосчитает себя знатоками. Цены разнятся примерно в пять раз. Вот, например,пепельница с тремя обезьянами. Первая мартышка зажала лапками глаза, втораяуши, третья — рот. Все три очень симпатичные. Материал — бронза. Работадовольно тонкая. Аллегория грубовата: не вижу, не слышу, молчу. В первомторговом зале эта пепельница стоит не больше двадцати евро. Но я могу поставитьее во второй, и у меня есть шанс продать ее за сто евро. Точно такая штукастояла на письменном столе Гитлера. Понимаете, о чем я?

Григорьев молча пожал плечами.

— Посетители второго зала платят за символ, за миф, — Рейчтихо захихикал, — в конечном счете они платят за собственную глупость. Мне, какторговцу, грех не воспользоваться этим. Нет, я не мошенник. Все честно.Семьдесят процентов того, что вы видите здесь, во втором зале, поздние копии. Яне скрываю этого. На каждом товаре есть бирка с информацией. Видите, вотштампик: «копия».

Рейч ткнул пальцем в витрину. На длинной бархатной подушкележала дюжина маленьких золотых значков. Наружный кружок — колосья. Внутричерная свастика.

— Это партийные значки НСДАП, — пояснил Рейч, — издвенадцати только два настоящие. Кому они принадлежали, я так и не выяснил. Даэто и не важно. Они лежат себе, ожидая новых владельцев. И знаете, что самоеинтересное? Многие предпочитают копии не из-за цены. Даже у идиотов, приходящихко мне во второй зал, работает инстинкт самосохранения. Им страшно купитьподлинник, поскольку каждый подлинник — маленький холодный свидетель чередыреальных кошмаров и трагедий. Покупая подделку, они прикасаются к жгучей тайнекак бы сквозь перчатку. Обычно с такими покупателями у меня нет дальнейшихконтактов. Меня интересуют те, кто выбирает подлинники. Когда они уходят спокупкой, я стараюсь не упускать их из поля зрения.

Они миновали оба зала и спустились в подвал. Рейч былвозбужден. Болтал без умолку, потирал руки, облизывал губы. Григорьев подумал,что старик просто пьян, но спиртным от него пахло.

— Садитесь. Сейчас я покажу вам, что я припас для вашейпрекрасной дамы. Вы так и не сказали, кто она, но я догадываюсь, — онподмигнул.

В подвале стояли удобные кожаные кресла, журнальный столик.Две стены были закрыты плотными шторами. Рейч дернул какой-то рычаг, одна изштор поехала в сторону, обнажив ряды ящиков-сейфов, как в камере хранения.Григорьев опустился в кресло. Щелкнул замок. Один из ящиков выдвинулся. Рейчнесколько минут молча копался в нем, затем закрыл, запер и повернулся. Наладони у него лежал синий бархатный футляр с золотой пряжкой.

— Женщина, для которой вы хотели выбрать подарок, —промурлыкал он сладким голосом Рики, — шатенка, пухленькая, прелестная, немногорассеянная. Ей около тридцати. У нее большие голубые глаза. Или зеленые? О,нет, карие! Она худенькая брюнетка. Ладно, не важно. Главное, чтобы у нее былитонкие чуткие пальцы и хотя бы капля воображения. Знаете, если нет ни капливоображения — беда! Скучно жить в мире материальном и конкретном, какканцелярия, пресном, как вареный лук, плоском, как цинковый стол в морге.Иногда помогает марихуана. Всего несколько затяжек — и можно отправиться всказочное путешествие. Вы пробовали? Очень рекомендую. Кстати, большинствозлодейств в истории совершали люди, лишенные воображения. Без него невозможнопредставить, что другому тоже больно. Знаете, что прежде всего пытались искоренитьвоспитатели в инкубаторе, где я провел детство? Воображение. Фантазию.Способность видеть мир не плоским и черно-белым, а объемным и цветным.

— Генрих, сядьте, успокойтесь. Наркотики в нашем возрасте —штука опасная, — перебил Григорьев, так и не дождавшись паузы в бурноммонологе.

На этот раз Рейч услышал его, замолчал, замер.

— Не опаснее, чем сама жизнь, — произнес он уже другимголосом, вполне спокойным. — Расскажите, как выглядит ваша дочь. Вы ведь ейприсматривали подарок у витрины ювелирной лавки? Если бы у меня была дочь, я быобязательно покупал ей украшения, но не серебряные. Золотые, с настоящимикамушками. Вот такие, например.

Он раскрыл футляр и протянул его Григорьеву.

Там лежало колечко с небольшим овальным бриллиантом,простое, строгое.

— Нравится? — спросил Рейч.

— Красиво, — равнодушно кивнул Григорьев.

— Камень удивительно высокой чистоты. Смотрите, каксверкает. Вы ведь приехали ко мне за информацией, которая стоит денег, верно?

— Да, я приехал за информацией, — Григорьев тяжело вздохнул.

— Готов продать вам все, что мне известно. А лучше сразу купитемою голову. Представляете, какая куча шпионской информации оптом, — он постучалсебя по лбу костяшками пальцев, — купите голову, там много дерьма, но естькое-что интересное. — Рейч широко улыбнулся и заговорил наконец своимнормальным голосом. — Но в придачу возьмите это колечко. Хорошо?

— Зачем? — спросил Григорьев.

— Я хочу, чтобы его носила ваша дочь. Посмотрите на неговнимательно, можете взять в руку. Ну, не бойтесь! Вы же не верите, что вещиумеют разговаривать. Вы нормальный, прагматичный, трезвомыслящий человек. Все,что я говорю сейчас, кажется вам полнейшим бредом. Да, мы с Рики покурилимарихуаны, и еще была какая-то травка в вермуте. Я немного не в себе. Зато мнехорошо. Я расслабился. Ну что же вы, Андрей? Возьмите его, просто полюбуйтесь,как чудесно играет камень.

Григорьев вытащил кольцо из футляра, повертел, положил наместо.

— Не обожглись? — спросил Рейч с детской хитренькой улыбкой.— Скажите, у вас нет привычки таскать с собой в бумажнике фотографии членовсемьи? Нет? Жаль. Ну ладно. Вчера мы остановились на осколке, который былизвлечен из селезенки Гейдриха после покушения. Не бойтесь, я не станупоказывать вам эту гадость и не заставлю брать в руки. Гейдрих мертв, вот ужешестьдесят лет как абсолютно мертв. Он был материалистом, отрицал бессмертиедуши и получил то, во что верил. Мрак. Небытие. С Борманом та же история.Побрякушки, принадлежавшие им и таким, как они, молчат. А вот все, чтопринадлежало Гитлеру, Гиммлеру, Геббельсу, до сих пор говорит, дышит и ждетновых владельцев. Перстень Отто Штрауса был самым живым и красноречивымэкспонатом моей коллекции.