Приз - Полина Дашкова

Шаман почти не сомневался, что нашел бы его в песке напляже, если бы он там лежал. Река — не море, волн нет.

Он бы лежал себе спокойно и ждал Шамана. Но его неоказалось. Значит, подобрала Василиса Грачева. Брать чужое нехорошо. А Лезвиедо сих пор не звонит и отключил мобильник.

Журналистка со своей командой наконец выкатилась.

До поездки в «Останкино» осталось полтора часа. Следовалохоть немного отдохнуть, подремать, потом принять душ. Шама сильно потел,никакие дезодоранты не помогали. В жару приходилось мыться и менять белье трираза в сутки, особенно если предстояло публичное мероприятие. В комнате отдыхав «Останкино», перед ток-шоу, будет полно народу, и все знаменитости. Еевеличество Тусовка вполне терпимо, и даже одобрительно, относится к невежеству,к наглости, хамству, к мату, к болезненной сексуальной озабоченности. Ты можешьсебе позволить все.

Но у тебя при этом должны быть безупречные зубы, чистые ушии ногти, и ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах нельзя допустить,чтобы пахло от ног. А у Шамана пахло. Сам он запаха не чувствовал, но еще винституте пожилая преподавательница сценречи однажды прошептала ему, слегкапоморщившись: «Володя, вы уж, ради Бога, простите меня, но вам надо чаще менятьноски». Он дико возмутился, обиделся, возненавидел старуху и гадил ей по мелочипри всяком удобном случае. Но тем не менее стал чаще мыться и носки менялежедневно. Спать не хотелось, несмотря на бессонную ночь. Слишком был возбуждени раздражен. Он с трудом переносил даже совсем короткие периоды бездействия иодиночества. Оставалось принять душ и перекусить. Но жаль смывать такой удачныйгрим, к тому же аппетит пропал совершенно. Так, ничего не делая, ни о чем недумая, бормоча под нос песню про лютики-цветочки, он просидел в кресле, положивноги на журнальный стол, в тупом оцепенении, минут двадцать, пока не позвонилив домофон. На экране он увидел искаженную физиономию Лезвия и еще до всякихобъяснений понял, что его ближайший друг и помощник упустил кисловскую потеряшку.

Он был в форме, красный, с опухшими блестящими глазами. Отнего пахло перегаром.

— Что я мог сделать, блин?! Там оказалась эта дураслабоумная, Лидуня. Помнишь ее? Ну вот. Она меня тоже помнит!

— Надо же, еще жива, — Шаман покачал головой. — Погоди, тычто, слабоумной испугался?

— Я не испугался, блин! Я растерялся, занервничал. Я же вКисловке сто лет не бывал. А что бы ты делал на моем месте? Не стрелять же внее, на хрен! Она орала на всю деревню, схватила кочергу.

— Ой, какой ужас.

— Ты зря смеешься, Шама. Она вполне могла меня покалечить,метила, сучка, прямо по башке. Как с цепи сорвалась.

— Сколько ты выпил, Лезвие?

— Грамм сто, не больше.

— До или после?

— То есть? — Лезвие заморгал.

— Ты пил по дороге в Кисловку, для храбрости, или наобратном пути, чтобы расслабиться?

— Слушай, Шама, я тебе что, пацан зеленый? Это мое дело,понял? — Лезвие попытался разозлиться, но не получилось. Он громко рыгнул,выругался, лицо его залилось бурой краской. — Ну, хлебнул малость, только что,у тебя в лифте, — он достал из кармана стальную плоскую фляжку и протянулШаману: — Хочешь? Это коньяк.

Шаман ничего не ответил, продолжал смотреть на Лезвие,холодно и насмешливо.

— Нет, ну а что, в натуре, я мог сделать? — проворчалЛезвие. — К тому же, знаешь, чей это дом? Васьки Кузина!

— Его убили в Чечне семь лет назад, — мягко заметил Шаман.

— Ну и что? Фельдшерица, которая подобрала эту ГрачевуВасилису, она Васькина мать. Она меня тоже вспомнила, понимаешь ты или нет?

— Понимаю. Страшное дело. Тебя вспомнили две деревенскиететки, одна из которых слабоумная.

— Шама, ты хорошо живешь, в натуре, — Лезвие бросил фляжкуна журнальный стол, плюхнулся в кресло, закурил. Руки его тряслись, но взглядслегка прояснился. — Мы же ее изнасиловали тогда, эту Лидуню, помнишь? И чутьне убили. А Васька Кузин ее потом нашел в лесу, полумертвую, дотащил домедпункта, там его мать работала, и до сих пор работает.

— Ты что-то путаешь, Лезвие. Пить надо меньше. ЮродивуюЛидуню пятнадцать лет назад изнасиловали и чуть не убили какие-то подонки, уних лица были закрыты черными капроновыми чулками. Один чулок юродивая содралаи сжимала в кулаке. Следствие этот факт установило со слов потерпевшей, хотяона и была признана недееспособной. Их так и не нашли, этих мерзавцев. Теперьуже не найдут.

— Колготки, — пробормотал Лезвие, — это твоя была идея. Тыстащил две пары черных колготок у своей матери, мы их разрезали и надели наголовы. Но с меня Лидуня эту дрянь содрала и видела мое лицо, и сказала об этомВаське Кузину, пока он ее тащил. Ты что, не помнишь, как мы с ним дрались накладбище?

— Ага. Он тебя хорошо тогда отлупил. Главное, подстерег тебяодного, когда нас рядом не было. Но ты молодец, молчал, как партизан. Ладно,хватит. У меня скоро прямой эфир. Что там с Грачевой? Давай быстро и по порядку.

— Ну, я вошел, короче. Хозяйки не было. Я сразу понял, этоона. Назвал фамилию, имя отчество. Она закивала.

— Как она выглядит?

— Сопля, малолетка, глаза сумасшедшие. На вид летчетырнадцать. Патлы длинные, черные. Тощая, руки, ноги в бинтах.

— И что, правда не может говорить?

— Даже не мычит. Но все слышит. Я сразу спрашиваю: «ГрачеваВасилиса Игоревна?» Кивает. Понимаешь, если бы не эта сучка слабоумная, я бывсе быстренько сделал, как мы решили. Но на меня хрен знает что нашло. В общем,пока я там с ними валандался, явилась хозяйка, да не одна, вместе с участковымПоликарпычем. Ему, оказывается, телефонограмма пришла с ориентировкой начетырех подростков москвичей, вот он и допер, что потеряшку ищут. А Кузина уже«скорую» вызвала. Ну не мог же я их там всех четверых из автомата!

— Не мог, — кивнул Шаман, — конечно, не мог. Ты сказал им,как зовут девку?

— Нет. Я ж понимаю, она молчит из-за стресса. Она, впринципе, не глухонемая. Чем быстрей ее найдут родные, тем быстрей оназаговорит. Вот пусть подольше ищут.

— Молодец. Умница. А Лидуня? Она ведь слышала, как тыпроизнес фамилию и имя. У нее, как выяснилось, хорошая память. Впрочем, ладно,тут ничего не поделаешь. Дальше.

— Ну, дальше стали ждать «скорую». Они в доме, я на улице, вмашине.

— А что так? Выгнали? — Шаман удивленно поднял брови.

— Нет! Чаем напоили с вареньем! Там, главное, вся комната вВаськиных фотографиях. Пялится со стен, сволочь, как живой! К тому же хозяйкастала базлать: «Что б ноги твоей здесь не было, вон отсюда!» Стыдить менястала, как сопливого пацана. А тут еще Поликарпыч… Он ведь меня отмазывалнесколько раз, я вроде как ему обязан, и ссориться с ним мне не резон, блин.Они же застали меня с пушкой в руке, понимаешь?