Душа-потемки - Татьяна Степанова

От Большой Ордынки до Александровской улицы – по хорошей дороге от силы десять минут. Но, увы, не летним вечером, когда все едут из центра. На Люсиновской улице – пробка до самой Даниловской площади, до рынка. Водитель Елистратова свернул на Шаболовку, затем на Мытную. И снова ехали мимо грандиозного забора, огораживавшего территорию Гознака. Цитадель занимала целый квартал.

К универмагу и «генеральскому» дому проехали дворами – они тут все сплошь сквозные, проходные, правда, под завязку забитые припаркованными машинами жильцов. Подъезды, облицованные серым мрамором, располагались не со стороны Александровской улицы, а во дворе – просторном и уютном, с лавочками, голубями и детской площадкой.

Катя глянула на часы – десять. А светло, как днем, старушка Искра не спит, бдит, по телефону в разговоре с Евой она согласилась «принять товарищей из милиции с большим удовольствием».

Лифт для этого старого дома оказался на удивление новым, их тут, видно, недавно заменили.

Искра Тимофеевна Сорокина открыла дверь после первого же короткого звонка, словно караулила там, в прихожей. По случаю жары она облачилась в пестрый ситцевый халат, очки лихо сдвинула на нос, а палка…

Катя снова обратила на нее внимание – какая изящная, старинная «клюшка».

– Что, нравится? – старушка заметила ее взгляд. – Как память мне досталась от знакомой моей… Эвка сейчас вот по телефону тарахтела, вы по поводу Маньковской видеть меня желаете? Так это о ней мне напоминание, ее любимая.

А это кто ж с вами? Какие молодцы-гренадеры, – старушка ехидно смерила взглядом низенького Елистратова. – Кто ж такие будут? Вас-то я, девушка, помню, мы встречались.

Полковники важно представились со всем соблюдением церемониала – предъявление удостоверений, наименование должностей. А Катя отметила, что у девяностолетней дочки маршала Сорокина и правда поразительная память. Она ее запомнила! Хотя видела только мельком в кабинете майора Бурлакова.

– Мы не только к вам по делу балерины Маньковской, – сказал Елистратов. – Мы хотим с вами побеседовать и о той причине, по которой вы совсем недавно вместе с нашими коллегами из вневедомственной охраны сделали заявление о… довольно странном ночном инциденте…

– Угу, так это уже совсем другая песня, – старушка кивнула. – Что ж, проходите, располагайтесь, поговорим.

В большой и единственной комнате – бархатные кресла и диван с накинутой на спинку махровой простыней. Балконная дверь настежь открыта. Катя выглянула – стена универмага так близко, кажется, можно рукой коснуться. Окна четвертого этажа, окна пятого этажа… А там внизу – двор и кусочек улицы, угловая витрина.

– Честно говоря, не люблю я людей с красными «корками», опасаюсь до сих пор, – Искра Тимофеевна села на диван, оперлась на палку. – Столько, простите, мне дерьма наложили в свое время, дело сфабриковали… Сорок восьмой год, как сейчас помню: я, девчонка-студентка, во внутренней тюрьме на Лубянке, а следаки все такие лощеные, хорошим одеколоном от них за версту разит… Скажете, сейчас, мол, это не ваша контора?

– Это не наша контора, мы были и есть уголовный розыск, – вякнул полковник Гущин.

«Сейчас тоже добавит, как миляга Мегрэ, с хрипотцой: «мадам», – подумала Катя.

– Но все равно приносим свои глубочайшие извинения, – Елистратов наклонил голову. – А вы дочь маршала Сорокина? Я кино про него в детстве смотрел.

– Это в шестидесятом сняли, боевичок такой шустрый со стрельбой, папу тогда уже полностью реабилитировали.

– И вы всю жизнь живете в этом вот доме? – спросил Гущин.

– За исключением тех лет, что я сидела в лагере. А как в тридцать втором этот дом построили… да, вместе с универмагом и кинотеатром, там был через дорогу, его давно сломали… И мы въехали. Наша прежняя большая квартира на третьем этаже была на одной площадке с той, в которую поселили Августу Маньковскую. Это, между прочим, моя мать отыскала ей хорошую домработницу… Капа… Капитолина…

– А, это, наверное, та, что на момент убийства Маньковской в марте восьмидесятого в больнице очутилась? – уточнил Елистратов.