Джип из тыквы - Елена Логунова

Мой свет – твой свет.

Я прогоняю тревогу и страх, чтобы остались только любовь и нежность. Ровное золотое тепло ручейком течет от меня к Санычу, и постепенно его собственное свечение меняет цвет и интенсивность.

Я держу тебя, не бойся!

Я ни о чем не думаю. Я не могу тратить ресурсы на такую роскошь – думать. Я действую: согреваю и питаю чужую жизнь.

А в голове моей происходит деловитое шевеление. Сами собой сползаются и склеиваются кусочки мозаики, смутные образы наслаиваются один на другой и становятся более объемными. Совпадения, повторы, многочисленные «дежа-вю» выстраиваются в линию – хаос упорядочивается, структурируется, рассыпанные жемчужные зерна образуют бусы…

Мне некогда разобраться в том, что происходит, я занята другим, гораздо более важным делом, но я уже не думаю, будто я голый ноль без палочки. Прошло ощущение душевной пустоты, томившее меня все время после аварии.

Еще чуть-чуть – и я вспомню.

Первой из спецмашин прибывает патрулька ГИБДД. С полицейскими общается сначала водила, а потом Вано, примчавший с группой знакомых мне качков на двух машинах. Я фиксирую это обстоятельство, но не могу сосредоточиться на происходящем в реальности, потому что по-прежнему погружена в мир светящихся теней. «Скорой» все еще нет, и без моей поддержки Саныч может погаснуть.

Эмоции – это энергия. Так просто на самом деле, почему же я об этом не знала раньше? Не зря поэты и писатели говорят о силе чувств, они правы, это не просто фигура речи.

«Я мыслю, следовательно, я существую!» – сказал Декарт. «Я чувствую, значит, я живу!» – формулирую я, Маша Виленская.

Звучит, конечно, банально. Зато работает!

– Не приставайте ко мне! – невежливо обрубаю я попытку дорожного инспектора задать мне вопросы. – Поговорим потом, когда он будет в безопасности!

– Девушка в шоке, – сочувственно говорит кто-то.

Пусть думают что хотят, лишь бы не трогали меня, не отвлекали.

Через тысячу лет или около того прибывает улитка «Скорая», и я отцепляюсь от Саныча, чтобы дать поработать медикам.

У них свои приемы, но они тоже действенны: я с облегчением отмечаю, что состояние пациента улучшается. Саныч даже открывает глаза и проводит короткие переговоры с Вано. Я не слышу, о чем они говорят, меня тоже ощупывают и осматривают медики, и я напрасно расходую остатки жизненной энергии на тщетную борьбу с фельдшером, желающим вкатить мне укольчик.

Кто-то приносит пушистый клетчатый плед и украшает мой незатейливый наряд от кутюрье-дальнобойщика яркими цветами шотландского клана. Вся клетчатая и замедленная, как черепаха, я послушно пью горячий сладкий кофе из термоса, надеясь, что он меня взбодрит и добавит сил.

Напрасно надеюсь.

Как следует взбодрить меня смог бы разве что близкий выстрел из пушки. Или рык ожившего бетонного топтыгина.

Саныча еще только устраивают в «Скорой», а я уже роняю бумажный стаканчик и соскальзываю щекой с плеча скульптурного медведя на его широкую лапу. Она твердая, но мне все равно.

– Петя, давай-ка девочку в мою машину! – слышу я сквозь уплотняющуюся вату в ушах. – Саня, Рома, возвращаетесь на полкилометра, идете вдоль трассы вверх. Олег и Митрич, отъезжаете и двигаетесь сверху им навстречу. Прочешите, если надо, лес. Найдите эту тварь.

Хлопают дверцы машин, гудят моторы. Меня качает, увозит и уносит.

– Ту тварь зовут Валентин, – бормочу я, уплывая.

– Мы разберемся, – уверенно обещает голос Вано.

Свет в больничном коридоре белый, резкий, а стены, выкрашенные масляной краской, кремовые и блестящие. Мокрый бежевый линолеум на полу тоже сверкает, в результате чего интерьер воистину ослепителен. Я зажмуриваюсь, заклиная себя не спать.

Это трудно. Глаза слипаются сами собой, ресницы соединяются, как половинки застежки-молнии. Вокруг светло, словно в летний полдень, да еще лампа под потолком усыпляюще стрекочет, будто цикада.

Потом появляется озабоченный шмель:

– Можжжет, все жжжже до дому ужжже? – жужжит Грачик.

Так зовут румяного парня, приставленного ко мне Вано: Грачик. Птичье имя ему не подходит, габаритами Грачик больше похож на бизона, но со мной он обращается деликатно.

Как с тухлым яйцом.

Мы сидим на больничной кушетке в приемном покое, откуда я наотрез отказываюсь уходить до тех пор, пока мне не покажут Саныча. Живого! Полумертвым я его уже видела.

– Так! А это еще что такое?

Гулко хлопает дверь и в коридор вступает Вано, на широкие плечи которого на манер чапаевской бурки наброшен врачебный халат. Рукава его развеваются, и сквозь радужную муть в глазах мне видится на диво дюжий белокрылый ангел.

– Я же сказал – домой! – перемежая распоряжение отнюдь не божественным матом, командует он.

Мою жалобную мину строгий ангел игнорирует.

– Грач, с каких пор я должен дважды повторять?!

Мой ласковый и нежный зверь-бизон заполошно подкидывается и резво несет меня к выходу, что могло бы выглядеть как инсценировка классической картины «Похищение Европы», если бы я, в отличие от пассивной Европы, не оказывала похитителю весьма активного сопротивления.

– Отставить рукопашную! – командует Вано. – Мария! Я кому сказал?!

– А я вам не подчиняюсь! – продолжая молотить кулачками по бизоньей спине, огрызаюсь я.

– А Саныч сказал…

– Что он сказал? Он заговорил? Грачик, стой! – я учиняю безропотному бизону энергичный массаж пятками.

– Поставь ее, – разрешает Вано. – Мария! Что за манеры? Ты орешь, как пьяный дембель!

– Я вас сейчас вообще тут всех поубиваю! – запальчиво обещаю я, хотя и вижу, что Вано с трудом скрывает улыбку. – Какие манеры? Я про Саныча спрашиваю! Что он? Как он? Я хочу его видеть!

– Завтра, – обещает Вано и смотрит на часы. – То есть уже сегодня, но ближе к вечеру.

Грачик осторожно тянет меня за руку и проворно отскакивает, когда я неприцельно лягаю его ногой.

– Пойдем-ка, Мария, я тебя сам провожу, – растопыривает руки Вано, выдавливая меня из коридора. – И по дороге расскажу, что тебе Саныч просил передать.

– Что? Что? – от волнения я подпрыгиваю.

Вано хитрит, бессодержательными вводными конструкциями типа: «Видишь ли, я даже не знаю, как тебе это сказать, но дело в том, что…» растягивая скудную информацию на трехминутный марш-бросок до парковки. В дверце машины Грачика я несгибаемо растопыриваюсь противотанковым ежом:

– Говорите, что Саныч сказал, иначе я с места не двинусь!

Грачик неодобрительно бурчит, что вот он как раз очень даже скоро двинется, если его не избавят от моего разрушительного присутствия, но я непоколебима, и Вано сдается: