Вечерний день - Михаил Климман

- «Я, Яков Валериани, родился 1 ноября 1764 года в городе Венеции в семье бедного, но честного дворянина. Рано потеряв отца, а затем и мать, я был взят в воспитание в семью брата своего отца, в которой и рос до восемнадцати лет. - Владимир Павлович читал, изредка, но внимательно поглядывая на „депутата". - От праздности, в которой я все дорогие своей жизни часы препроводил и которая по несмышлености мне приятною казалась, произошли все мерзостию исполненные дела, а вольность сделала меня отважным и наглым на все предприятия. Научился я просиживать целые ночи весьма скоро в игре, в пьянстве и в других непостоянных забавах проходящие, и был уже совершенного знания во всех карточных играх к погибели своего дома». - Платонов взглянул на приятеля. - Это не то, сейчас я доберусь до главного. «Один Англинский купец, живущий в Венеции, едва не был принужден отказаться от всякого платежа по торгам своим. Сей Англинский купец имел на некоторой знатной особе в России взыскать восемьдесят пять тысяч рублей, но не получил оных. Между тем обстоятельства его требовали неминуемо денег, и я согласился помочь ему, отправившись в Санкт-Петербург, чем удовольствовал его совершенно. Через три недели я ступил ногою на ту землю, которая была театром великих происшествий, добычею соседних держав и отечеством самых миролюбивых людей». Сейчас, Коль, сейчас, - отреагировал Владимир Павлович на нетерпеливый жест депутата, - перехожу к главному. «Давно уже пылал я желанием сыскать себе друга, но друга богатого, пригожего и, если можно, разумного, и женского пола. Петербургские свахи за несколько времени проповедовали уже имя, нрав и добродетели мои. Через два дня после визита ко Двору одна из сих посланниц сказала: ну теперь дело сделано; одну половину совершила я, а ты сооружай другую. Я вас у одной знатной барыни описала честным дворянином, степенным, в любовных хитростях невинным агнцем, словом, я вас называла римским чудом и Итальянским Фениксом. "Да кто она?" - вскричал я. "Это тайна", - отвечала она, и посадив меня в закрытую карету и завязав глаза, отвезла меня в некоторый дом. Когда я снял платок с глаз, передо мною стояла Великая Княгиня в чрезвычайно простом убранстве и с видом удивительной скромности. Как оказалась, она при прежних со мною встречах сильную ко мне восчувствовала склонность. Но при Русском Дворе все делается из случаев, которых ни избежать, ни предвидеть невозможно, и когда дело от слепых случаев началось, то оными должно и кончиться. Вскоре догадался весь Двор о нашем щастии и, разделившись по кругам, шептал о том, с новым негодованием и завистью. Враг мой, князь***, узнав, что Великая Княгиня плоды любви делит с Итальянцем, старался уговорить ее на то, чтобы прекратить знакомство со мною, и, употребив свою хитрость, весьма в этом преуспел. И так, чтоб скрыть свой стыд, принужден я был ехать в деревню и своего возлюбленного сына, нареченного Павлом, так и не увидел до сего дня».

- Что это все-таки? - наконец не выдержал депутат.

Они сидели на лавочке на бульваре, охрана Николая Николаевича, предварительно отряхнув сидение и постелив на него заботливо прихваченное одеяло, топталась неподалеку.

Владимир Павлович долго мучился - позвонить Николаю и отказаться от встречи. Ему вчера советовали «бросить курить», а его опять тянуло в табачную лавку. Он просидел остав­шиеся полночи, глядя в стену невидящими глазами, перебирая свою жизнь по часам и мину­там, что помнил, конечно, и решая, как быть.

По всему выходило - надо бы убраться в свою норку и не «жужжать». Не было ни единого положительного момента в том, чтобы опять начать свое «исследование» или тем более попытаться предать свои открытия гласности. Отрицательных сколько угодно, а поло­жительных ни единого. То, что за этим последует, он ясно видел сегодня ночью. А что не видел, о том ему достаточно подробно рассказали.

И все-таки он решил съездить к депутату. Исключительно для себя. То, что он не до конца понимал в этой истории, сидело в нем занозой. И потом ведь совсем не обязательно, что он едет к Николаю по этому делу - он, например, просто хочет продать ему медальон и документы.

Хотя, если бы Господь сейчас реально спросил у Владимира Павловича: «Куда это ты собрался, Платонов?», тот, наверное, признался бы Богу, что не может просто вот так сдаться, что пытается еще бороться. Но это только Богу, а не себе.

По счастью, ночные «парни» были действительно профессионалами, никаких следов пыток и издевательства ни тело Владимира Павловича, ни его лицо не сохранили. Про душу можно не беспокоиться, кто ж ее видит-то днем у нормального человека?

Он отказался разговаривать в офисе депутата, предложил прогуляться, а в последний момент, оставив свое пальто на вешалке в приемной, надел куртку одного из охранников. Депутат изумленно посмотрел на него, потом, что-то, видимо, сообразив, успокаивающе кивнул своему телохранителю, который уже собрался делать Платонову «козью морду».

Это письмо, как ты видишь и слышишь, - Владимир Павлович аккуратно сложил бумаги и уложил их в папку, - подтверждающее, что отцом императора Павла Первого был вовсе не князь Салтыков, как было принято считать раньше, а итальянский авантюрист Джа- комо Валериани.

Оно не является доказательством, - Николай Николаевич отрицательно покачал голо­вой, - я тоже могу всем рассказывать, что моей матерью была королева Виктория, а отцом - Наполеон.

Согласен. - Владимир Павлович достал медальон, который он отобрал как вещдок у Анастасии и опять вставил туда портрет. - Посмотри тогда, пожалуйста, вот на это.

Хороший портрет Павла. Что дальше?

На обороте написано, поверишь мне на слово, что я вскрывал его, но потом вставил миниатюру обратно, - инициалы «Д.В.» и дата - 1755 год. Не помнишь, сколько лет Павлу было в это время.