Вечерний день - Михаил Климман

Я думаю, что тигр был единственным в этой истории подлинным участником. Махмуд этот, я не удивлюсь, если он окажется каким-нибудь дагестанцем, а не чеченцем, или вообще туркменом, при всем моем уважении я их плохо различаю. Ребята его, мне кажется, как-то связаны с цирком, недаром животные их приняли за своих. Все это - маскарад. Их задача была напугать меня до полусмерти, чтобы я прибежал в милицию или ФСБ или куда- нибудь еще с этими документами.

Скорей куда-нибудь еще, - прервал Платонова депутат. - Так что там все-таки была за перестрелка в цирке?

А не было никакой перестрелки. Никакой, кроме стрельбы по невинному животному. Может, это и было в планах - пострелять на моих глазах для вящей убедительности, но когда они меня вырубили, и накрепко, кто-то умный решил, что лучше не стрелять, а сделать из меня героя.

Откуда ты знаешь, что ничего не было?

Видел сводку ментовскую за этот день. Хоть что-нибудь там было бы упомянуто, а там только про смерть тигра. Ну, зачем им скрывать, если что-то происходило? Еще вопросы есть?

Пока нет.

Теперь, значит, твоя очередь, - Владимир Павлович сидел, опустив плечи. Не прошло и полдня, а он уже страшно устал. - Кто за всем этим стоит? Неужели сам?

Нет. Не сам. Это был просто подарок ему, нужный подарок.

Тогда кто?

Имя я не назову, оно все равно тебе ничего не скажет. В каждом правительстве есть свой такой человек, серый незаметный, но он генерирует идеи, которые потом кто-то испол­няет.

Его не Константином зовут? - осторожно спросил Платонов.

Константин?

Так зовут мужа моей соседки, - Владимир Павлович кашлянул, ему с трудом далась эта фраза, - бывшего мужа, который ее завербовал, чтобы она следила за мной.

Ах, Костя, - понимающе кивнул депутат, - Костя - это просто мальчик-с-пальчик, разве его кто подпустит.

За тобой еще один секрет, - напомнил ему Платонов, - каков твой интерес был в этом деле? Почему ты меня пытался предупредить?

Я просто хотел сам сыграть. - Николай Николаевич зябко передернул плечами. Хоть и теплая, но все-таки зима на улице. - Понимаешь, человек этот, о котором мы с тобой речь ведем, впал некоторым образом в немилость. И вся эта история была им задумана для воз­вращения во власть. Вроде как: «Вы меня к себе возьмите, я вам пирожное принес.»

А ты хотел у него это пирожное из рук забрать, - догадался Владимир Павлович, - и сам принести.

Вроде того.

Хорошие у вас там нравы, - покачал головой Платонов, - я уж лучше с бандитами буду общаться.

Это - по желанию, - развел руками депутат. - И вчера ты, значит, со всеми этими новостями пытался на телевидение пролезть? Голова-то у тебя вообще не работает?

А что мне делать? - вдруг разгорячился Владимир Павлович. - Если ты такой умный, дай совет. Я уже все передумал. Знаешь, лет сорок назад я шел по ГУМу, по второму этажу и на моих глазах человек приковал себя наручниками к перилам и стал бросать вниз листовки. Мне не досталось ни одной, я только видел, как к нему бросились и начали выкручивать руки, а он все продолжал что-то выкрикивать.

Ты что, - депутат ошарашенно смотрел на приятеля, - собираешься в ГУМе прико­вываться? Совсем рехнулся, старый?

Была такая мысль, - признался Платонов, - я даже наручники купил, - он покрас­нел, - в «секс-шопе».

А на Красную площадь, как те семеро в шестьдесят восьмом, не собирался выйти?

И об этом думал. Еще была мысль сымитировать нападение на какого-нибудь чина, полезть в карман, достать пистолет игрушечный. Помнишь, как человек в Брежнева стрелял?

Да тебя прикончат, пока ты еще руку будешь вынимать, - Николай Николаевич тяжело вздохнул. - Зачем ты все это затеваешь?

Понимаешь, я не могу чувствовать себя скотом. Я - не быдло, а когда подумаю, как много людей под это дело уже убито, то становится жутко. А если подумаю, сколько еще будет убито, это ведь реальный повод к эскалации войны, то просто жить не хочется.

Да-а. - протянул депутат, - давно мы с тобой, Володь, знакомы, а, выходит, ничего я про тебя не знаю. Неужели ты думаешь, что-то изменится, если этот твой рассказ предать гласности?

Конечно.

Тогда представь себе, что ты не заметил, что в шкатулке что-то есть, не искал концов и не пытался ее открыть? Что было бы тогда?

Платонов молчал.

Ничего бы не изменилось. Ни-че-го, - отчеканил депутат, - документы нашлись бы в каком-нибудь другом месте, в развалинах замка английского лорда или в фондах Стокгольм­ского музея. И никто бы так и не узнал, что Павел Первый - наполовину итальянец. Так ведь и твой дружок, этот Валерини.

Валериани, - автоматически поправил Платонов.

Какая разница? - поморщился Николай Николаевич. - Он на это и рассчитывал: этими своими бумажками пушку зарядил и выстрелил - где упадет ядро, там пусть и лежит.

Не понял.

Если бы он хотел, чтобы все знали - дал бы всем посмотреть и сделал доступным для каждого. Если бы хотел, чтобы не знал никто - уничтожил бы. А он просто не знал, что с этим делать, и отправил нам, в будущее - разбирайтесь, мол. А они к тебе попали сегодня, когда тайна их уже никакого значения не имеет, вот и все.

Забавная теория.

Обхохочешься. Меня сейчас другой вопрос интересует - почему ты до сих пор жив?