Дальний билет - Михаил Сидорович Прудников

Поначалу дядя Мартин не вмешивался в жизнь мальчика, лишь улыбался ему по утрам, когда уходил куда-то, хромая, на весь день, но вот он стал возвращаться среди дня и однажды с неумелой лаской, причинив боль, взял мальчика за плечо:

— Лео, ты можешь помочь мне. И твоему отцу тоже. Твой отец в Африке, он не может приехать сюда, потому что у него нет денег. Я обещал ему, что соберу деньги на его приезд. Для этого я ищу и продаю мыло. Я слышал, что в окрестностях городка есть много мыла. Если бы ты и твои товарищи собирали это мыло, твой отец вернулся бы скоро. Я знаю, что немецкие дети привыкли получать за труд благодарность. Я заведу специальный список и буду отмечать там каждый брикет мыла, который вы принесете. Твой отец вернется и расплатится с твоими друзьями.

Лео не обратил внимания на сложность такой бухгалтерии, потому что дядя Мартин сразу заговорил о другом:

— Только, Лео, никто не должен знать, что это мыло нужно мне. Меня могут обвинить в спекуляции, посадить в тюрьму, и тогда твой отец никогда не вернется. Давай подумаем, как нам сохранить тайну. Скажи товарищам, что через три месяца каждый из них получит столько кусков сахару, сколько кусков мыла принесет. И дай честное слово, что это будет так. И еще скажи, что если кто-нибудь из них проболтается, то никакого сахара не получит никто. Понял?

Шестое чувство подсказало мальчику, что спрашивать об этом у матери не надо, что мать подтвердит все это. Еще более глубоким чувством он понимал, что доставит матери неприятность своими расспросами. А еще он помнил о беспрекословном подчинении взрослым.

Первое осложнение наступило тогда, когда Лео с друзьями, обнаружив целую кучу брикетов, были остановлены русским солдатом. Объяснение на разных языках было долгим, и наконец Лео понял, что это не мыло, что это что-то опасное, чего брать нельзя. Возвращаясь домой, он думал о том, что много раз приносил дяде Мартину точно такие брикеты и дядя Мартин уверенно называл их мылом.

После долгих раздумий он поделился своими сомнениями с дядей Мартинам и увидел, что тот насторожился.

— Послушай, Лео, — сказал дядя Мартин. — Русский солдат — дурак, он не знает, что из этой штуки тоже можно делать мыло. Но как бы он не добрался до меня и не обвинил меня в спекуляции — вот о чем я думаю. В следующий раз старайтесь не попадаться на глаза русским, а если попадетесь, не вступайте с ними в разговоры — извиняйтесь и уходите. Извиняйтесь как можно жалобнее, говорите им, что маме нечем постирать ваши рубашки.

Но за первым осложнением последовало второе — ребята потеряли охоту к собиранию брикетов. Дядя Мартин рассердился не на шутку, он обвинял Лео в том, что тот не хочет увидеть своего отца живым и здоровым, что он ленив и неблагодарен.

Лео все время казалось, что эти слова адресуются скорее матери, чем ему, — у матери на глазах были слезы. Теперь, заботясь о матери, он удвоил свои старания по сбору мыла.

И вдруг, совершенно неожиданно, дядя Мартин велел прекратить их. Впрочем, кажется, тому была причина.

Однажды Лео рыскал по пригородному лесу, и его окликнул человек, показавшийся ему по каким-то причинам русским, но говоривший на чистом немецком языке:

— Ты что ищешь, мальчик?

— Ничего, — сказал Лео, потупясь.

— Мыло? — спросил человек.

— Нет. — Словно кто-то подсказал Лео ответить так.

Выслушав его рассказ, дядя Мартин задумался. Потом он исчез на два дня, а появившись, велел прекратить сбор мыла.

Мальчик мог вернуться к играм с товарищами, и все-таки после них он по-прежнему неохотно возвращался домой.

Он брел по длинной аллее, в конце которой стоял бывший ресторан бабушки, и своим уже не чуждым жестокому опыту сознанием пытался разобраться — какую беду в их дом принес дядя Мартин. В том, что в доме поселилась беда, мальчик не сомневался. Мать ходила как тень и всякий раз, начиная ласкать мальчика, кончала слезами.

В середине аллеи на лавке сидел человек, и мальчик не сразу узнал в нем своего лесного встречного, а узнав, чему-то обрадовался. Ему очень захотелось, чтобы человек тоже узнал его, чтобы заговорил с ним.

— Здравствуйте, — сказал мальчик, проходя мимо человека и думая, что не замедлит шага, если человек сам не остановит его.

— Здравствуй, — сказал человек. — Я тоже узнал тебя.

Это можно было считать приглашением остановиться, но мальчик смутился, решил ускорить шаг, споткнулся и, если бы человек не поддержал его, растянулся бы на аллее.

— Ты что так торопишься? — смеясь, спросил человек.

— Дома ждут, — едва не плача, сказал мальчик.

— А до этого шел — нога за ногу. Наверное, размечтался?

— Нет, — сказал мальчик, уже не выказывая желания уходить.

— Садись, — пригласил человек.

Зачем? — спросил мальчик.

— Я вот просто так сижу, — снова сказал человек. — Как тебя зовут?

— Лео.

— А меня Николай Николаевич. Выговоришь?

— Это русское имя? — спросил мальчик.

— Да, — отвечал Вознесенский. — Самое что ни на есть русское. Да я и сам русский. Тебе проще называть меня дядей Колей. Ты испугался меня в лесу?

— Да, — честно ответил мальчик.

— Ты не хотел мне оказать, что ищешь мыло?

— Да.

— Почему?

— Не знаю, — сказал мальчик.

— Кто-нибудь не велел тебе говорить об этом? — спросил Вознесенский.

И тут мальчик, в котором впервые родилось какое-то новое отношение к взрослым, ничего общего не имевшее с беспрекословным подчинением, потому что этот человек вызывал в нем только одно желание — желание дружить, несмотря на чудовищную для мальчика разницу в возрасте (а разве не органична в ребенке тяга к дружбе со взрослым?), — тут этот мальчик, захлебываясь и торопясь, рассказал Вознесенскому все, что волновало его в последние дни.

Дружба между мальчиком и Вознесенским становилась все крепче и крепче. Лео было приятно доброе и серьезное отношение к нему со стороны взрослого и сердечного человека. Его все более тянуло к Вознесенскому. Искренняя дружба затем переросла в доверие. И однажды Вознесенский спросил мальчика:

— Ты веришь мне?

— Верю, — сказал взволнованно Лео.

— Тогда ты пойдешь сейчас по адресу, который я тебе скажу, и спросишь там товарища Лактионова. А он очень скоро приведет к тебе твою маму. И я обещаю, что ты никогда больше не будешь бояться. Ничего на свете. Иди, Лео.

…Еще через час Вознесенский стучал в двери бывшего ресторана. Он знал, что к этому времени мать мальчика была уведена соседями, которые