Дальний билет - Михаил Сидорович Прудников

Я слушал его и думал — не напрасно ли трачу время? Не есть ли он один из тех зачумленных религией фанатиков, которым нужен врач, а не следователь? Не ошиблись ли мы, заподозрив Круминьша?

Но что-то все время подсказывало мне: нет, не торопись расставаться с ним, у него в глазах не пустячная тревога, не недоверие к власти, а что-то значительно более серьезное.

Однако я все еще не знал, как подступиться к тому важному и необходимому нам, что он, возможно, скрывает. Круминьш говорил о боге пространно и с удовольствием, даже с сознанием какого-то своего превосходства надо мной. Это меня устраивало, я не мешал ему. Фиксируя, но тут же отбрасывая его сентенции, я вдруг остановился на одной.

Круминьш сказал:

— Вот и в плену не оставлял меня.

Я словно почувствовал в руках конец веревки, за который можно было подтянуть Круминьша к признанию.

— Чем же он помогал вам? Лишним куском? Или избавлял от страданий?

Он счел мои слова за насмешку, возразил:

— Физические страдания только на пользу духу.

— О каких физических страданиях вы говорите? — спросил я. — Ваши руки белы, значит, непосильным трудом вам не приходилось заниматься.

— Я был отдан в батраки, работал на сыроварне, там руки не почернеют.

— Вам повезло, — сказал я. — Не каждый попадал на сыроварню. А говорите о каком-то наказании. Знаете, я не сведущ в богословии, но с логикой до сих пор был в ладах. Поэтому мне кажется странным: как это ваш бог одновременно наказывал и одарял вас? Причем наказывал за грехи против себя, а одарял за грехи против народа. Да, да! — Я не дал ему возразить. — Вы украли у народа винтовку, которой ему так не хватало в то время. Именно украли, потому что вы не собирались стрелять из нее.

Говоря это, я думал о том, что в годы войны подобный поступок приравнивался к дезертирству и виновного судил трибунал. Сейчас же, после окончания войны, мы стали снисходительными к фанатикам от религии, махали на них рукой, прощали им тогда многое. Вполне возможно, что это хорошо известно нашему противнику и он сделал ставку именно на такую легенду.

— Хотите подвести меня под суд? — усмехнулся Круминьш.

— А если? — спросил я. — Ведь по вашей теории это тоже будет волей божьей. Что ж вам не нравится?

— Вы сами обещали не преследовать за религию, — напомнил Круминьш.

— Мы не преследуем за религию, но и не даем прятаться за нее, — сказал я.

По его глазам было видно, что он напряженно думает о чем-то. Заговорил он не сразу:

— Я не говорил, что не собирался стрелять. Я говорил, что бог, к счастью, не позволил мне сделать это. При случае я, конечно, подчинился бы командиру и взял бы на душу этот смертный грех.

Мне показалось, что веревочка, за которую я подтягивал Круминьша к признанию, стала ослабевать.

Казалось, дело Круминьша следует передать для обычной проверки. Мое интуитивное недоверие кое-кто мог бы счесть излишней подозрительностью. К тому же хватало другой работы. Обстоятельства складывались в пользу Круминьша.

Но ведь мы никогда не шли на поводу у обстоятельств. Надо было подчинить их себе, получить возможность контролировать и направлять их. В процессе обычных проверок нашим товарищам удавалось разоблачать агентов врага, обезвреживать их, но я уже говорил, что разоблачение хитрого и умного агента, умеющего пройти обычную проверку, было бы неоценимо для нас в то время — именно такой человек знал больше других и дал бы нам нужную информацию. Однако и подход к нему должен был стать необычным.

Об этом я думал после первой беседы с Круминьшем — она оставила меня в убеждении, что наши отношения с ним только начинаются, хотя никакой реальной зацепки не было. Со второй беседой я не спешил, чтобы она не стала повторением первой, но в то же время обстановка требовала поторопиться. Мои размышления о нем походили на поиск ключа к замку, и наконец мне показалось, что ключ найден.

Я мог бы сейчас сделать краткий очерк технологии сыроварения, но думаю, что он будет интересен не каждому читателю. Кстати, сам я занялся ею тогда поневоле — вместе с изучением истории и географических особенностей сыроварения, полагая, что причастность к этой профессии в легенде агента не могла быть ложью, поскольку вряд ли противник мог тратить время на специальное обучение агента профессии — это время нужно было для обучения другим наукам. Скорее всего он использовал прошлые сыроваренные способности Круминьша — ведь в Латвии эта промышленность была развита. Но в таком случае сыровар из Прибалтики мог бы подтвердить лишь свою общую профессиональную подготовку, но не знание нюансов этого производства, скажем, в Бельгии пли Голландии.

Несколько ночей провел я над специальной литературой о сыроварении, которую каким-то чудом добывал мне Виктор, и приступил к экзамену.

Круминьш срезался на простейшей технологии изготовления стягивающих обручей — как он ни старался объяснить их устройство, они получались типично прибалтийскими, о которых слыхом не слыхивали в тех местах, где он якобы батрачил в плену. Точно так же слыхом не слыхивал Круминьш о двойной стяжке, которая как раз применялась его якобы хозяевами на ферме.

Он вновь было заговорил о боге, но вдруг прервал сам себя:

— Впрочем, оставим бога в покое.

— Прекрасно! — согласился я. — Мне бы тоже не хотелось тратить на него время.

Во время своей исповеди Круминьш уже не так часто глядел мне в глаза, хотя эта его привычка еще сказывалась.

— Незадолго перед войной, — начал он, — у меня на родине установилась Советская власть. У меня была злоба ко всему советскому. Ее прививали мне и в баптистской общине, и дома. После прихода Советов мои родители были материально ущемлены, так что сами понимаете… Я везде изыскивал недостатки, а все, что мне встречалось положительного, я пропускал мимо ушей. Со своими приятелями я говорил только о недостатках… Мы смаковали их, преувеличивали, в наших разговорах Советская власть выглядела чем-то ужасным…

Он замолчал надолго и снова заговорил совсем о другом:

— Вы, конечно, не поверите мне. Но я сразу хотел прийти к вам именно с этим рассказом. Смелости не хватило… Сейчас я объясню вам, когда я впервые засомневался в своих представлениях о мире. Впрочем, нет, не впервые… Но это оказалось решающим. Плен уже подорвал