Дело № 113 - Эмиль Габорио

По уходе Рауля госпожа Фовель целый час оставалась в оцепенении, близком к полной нечувствительности ко всему, что бывает следствием одинаково как крупных моральных потрясений, так и сильных физических страданий.

Мало-помалу она стала приходить к сознанию настоящего положения и вместе со способностью мыслить возвратились к ней и страдания.

Теперь она поняла, что была жертвой гнусной комедии, что Рауль мучил ее сознательно, хладнокровно, с заранее обдуманным планом, делая из ее страданий себе забаву, спекулируя на ее нежности.

Но Проспер? Был ли он сообщником Рауля? Способствовал ли он ему в краже?

В этом вопросе для госпожи Фовель заключалось все. Если не он, то кто же другой мог сообщить Раулю слово и заранее положить в кассу такую громадную сумму денег, когда, согласно формальным приказаниям патрона, она всегда должна была оставаться пустой. Да и самое поведение Проспера делало вероятным сообщение Рауля. Она знала, что он живет с одной из тех тварей, по капризу которых бросаются на ветер целые состояния и которые губят даже лучших людей. Она считала ее способной на все.

Разве она не знала по опыту, до чего может довести увлечение?

Тем не менее она извиняла Проспера и его падение приписывала себе. Благодаря кому именно Просперу было отказано от дома, который он считал своим? Кто разрушил хрупкое здание его надежд и испортил его чистую любовь?

Она думала об этом и не знала, как теперь поступить, сообщить ли обо всем Мадлене или нет?

И она решила, что преступление Рауля должно остаться в тайне. И когда в одиннадцать часов вернулась из гостей Мадлена, она ей не сказала ничего.

Ее спокойствие не изменило ей и тогда, когда пришли домой и Фовель с Люсьеном. Но под внешним спокойствием было скрыто ее тяжкое страдание. Что, если банкир вздумает сейчас сойти вниз, в контору, и осмотреть кассу? Это бывало редко, но все-таки бывало.

Наступившая ночь была для госпожи Фовель одним долгим и невыносимым страданием.

— Через шесть часов… — говорила она себе. — Через четыре часа… Через три часа все будет открыто. Как-то все обойдется!

Настал день, стали в доме пробуждаться. Вот заходила прислуга. Вот стали отпирать контору, вот донеслись до нее голоса приказчиков.

Она хотела встать и не могла. Непобедимая слабость и тяжкие страдания овладели ей. Тогда она стала ожидать, присев на краю кровати и насторожив слух. Отворилась дверь, и в ее комнату вошла Мадлена. Несчастная была бледна как смерть и дрожала как осиновый лист.

Госпожа Фовель поняла, что преступление открыто.

— Ты знаешь, тетя, что случилось? — спросила Мадлена прерывающимся голосом. — Обвиняют Проспера в краже. Сейчас внизу полиция, и его отведут в тюрьму.

Госпожа Фовель застонала.

— Все это штуки Рауля или маркиза… — продолжала молодая девушка.

— Как? Почем ты знаешь?

— Я ничего не знаю. Проспер не виноват — вот и все. Сейчас я его видела, говорила с ним. Если бы он был виновен, то он не осмелился бы так честно смотреть мне в глаза.

Госпожа Фовель уже открыла было рот, чтобы сообщить ей обо всем, но не смогла.

— Чего хотят еще от нас эти два чудовища? — воскликнула Мадлена. — Каких им жертв еще надо? Обесчестили Проспера!.. Лучше бы убили его…

Приход Фовеля прервал ее. Банкир так был возмущен, что не мог говорить.

— Негодяй! — пробормотал он наконец. — И он осмелился обвинить меня!.. Сказал во всеуслышание, что это я сам себя обокрал… Теперь маркиз Кламеран может заподозрить меня.

И, не замечая выражения лиц двух дам, он рассказал, как все случилось.

В этот день преданность Мадлены своей тетке выдержала тяжкое испытание. На глазах у благородной девушки втаптывали в грязь человека, которого она любила; она верила в его невиновность как в свою собственную.

Она знала тех, кто подставил ему ловушку, и не могла его защищать.

А госпожа Фовель поняла, что ее недомогание может послужить уликой, и, полумертвая, собралась с последними силами и вышла к завтраку.

Это был печальный завтрак. Никто не ел. Прислуга ходила на цыпочках и перешептывалась, точно в доме был покойник.

В два часа Фовель сидел запершись у себя в кабинете, когда к нему пришел вдруг казачок и доложил, что его желает видеть маркиз Кламеран.

— Как! — воскликнул банкир. — Он смеет…

А потом он подумал и сказал:

— Проси.

Но маркиз не пожелал входить. Возвратившийся мальчик доложил, что по важным соображениям он хочет видеть господина Фовеля в банкирской конторе.

— Что еще за новости? — воскликнул банкир.

Но, не найдя отговорок, он все-таки сошел вниз. Кламеран ожидал его, стоя в первой комнате перед кабинетом кассира. Фовель направился к нему.

— Что вам еще нужно от меня, милостивый государь? — резко спросил он его. — Ведь вы же получили все? У меня ваши расписки…

К великому удивлению приказчиков и самого банкира, маркиза нисколько не смутил этот вопрос.

— Вы жестоки ко мне, — отвечал он, — но если я настаивал на том, чтобы видеть вас здесь, а не в вашем кабинете, так это только потому, что именно здесь, при ваших служащих, я дозволил себе быть неделикатным с вами и вот при них же хочу просить у вас извинения.

Поведение Кламерана было настолько неожиданно, что банкир едва нашел от удивления два-три банальных слова ему в ответ. Он протянул ему руку и сказал:

— Забудем обо всем…

Затем они несколько минут дружелюбно беседовали, Кламеран рассказал банкиру, почему именно ему так неотложно понадобились деньги, и они стали прощаться. Уходя, Кламеран заявил, что хотел бы получить от госпожи Фовель позволение засвидетельствовать ей свое почтение.