Эпицентр - Дмитрий Николаевич Поляков-Катин

— Эрна.

— Эрна, — повторил он, словно пробуя имя на вкус.

— Да, Эрна. А вас?

— А я Оскар.

— Вы служите, Оскар?

— Да, работаю... в одном институте, связанном. с электричеством.

— Которого я была лишена?

— Уж простите. Бомбежки. Если бы я знал, зубами соединил бы контакты.

На виллу фон Арденне в Целендорфе съехались очень разные люди. Прибыл Шпеер, рейхсминистр вооружения и боеприпасов. Он скептически относился к работе физиков по созданию чудо-оружия, уверенный в том, что, в условиях прекратившихся поставок вольфрама из Португалии, урановое сырье следует направить на оснащение определенных видов боеприпасов. Шпеер заранее был настроен на противоречие, независимо от результата. Приехал фон Браун: именно его люди занимались разработкой сплава для центрифуги «бондур». На роскошном лимузине доставил себя в Целендорф генерал Крей-пе, представлявший верховное командование люфтваффе. В отличие от Шпеера, Крейпе готов был поддержать любой исход — оно и понятно: две недели назад Гитлер со скандалом отстранил от дел и едва не отдал под суд фельдмаршала Мильха, заместителя Геринга, за срыв производства реактивных бомбардировщиков. Разумеется, присутствовал и рейхсминистр почты Онезорге — все финансирование уранового проекта Арденне шло через его ведомство, в то время как по дипломатическим каналам была пропущена информация, что Гитлер посадил своих ядерных физиков на голодный паек. От Гейзенберга прислали Багге. Он скромно стоял в сторонке, не решаясь открыть рот и вообще как-либо обнаружить себя в присутствии столь высокопоставленных господ. С Гейзенбергом Арденне пребывал в состоянии тщательно завуалированного соперничества: оба относились друг к другу с холодным, вынужденным уважением, как два боксера, бьющие партнеров на разных рингах и не решающиеся на матч-реванш. Был среди наблюдателей и Шелленберг, который вел себя так, словно оказался на светском рауте, он непрерывно шутил, ругал англосаксов, перемещался от группы к группе, курил дорогие сигары.

Одетый по такому случаю в парадную черную форму штандартенфюрера, высокий, широкоплечий, движения плавные, изящные, чем-то неуловимо напоминающий холеного ольденбургского скакуна, фон Арденне пригласил собравшихся в свою лабораторию.

По завершении экспериментального запуска, показавшего, как происходит расщепление атомного ядра и при этом сама центрифуга осталась в целости — материал устоял перед агрессивным воздействием гексафторида урана, все собрались в зале приемов. Пожав руку Арденне, Шпеер быстро удалился.

Оставшиеся говорили обо всем, кроме увиденного, ибо эксперимент был лишен зрелищности. Когда ассистент Арденне включил верхний свет и произнес: «Всё», — многие испытали легкое недоумение. Впрочем, за ужином, при свете свечей и зашторенных окнах, было разъяснено главное — работа по сборке урановой бомбы входит в решающую стадию; если чудо-оружие появится к Новому году, можно рассчитывать на перелом в войне, что стало поводом к первому тосту. Все взбодрились, зашумели. Фон Браун о чем-то тихо, не обращая внимания на окружающих, переговаривался с фон Арденне.

— Вам не кажется, что Гейзенберг топчется на месте? — спросил Онезорге у Шелленберга.

Шелленберг знал, что Институт физики и лично Гейзенберг отказали в сотрудничестве Онезорге, посчитав, что в науку лезут профаны, поэтому ответил уклончиво:

— Мне трудно судить. Но я думаю, что пусть. Как там у древних китайцев: муравей в движении делает больше, чем дремлющий вол.

— Муравей, — рассмеялся Онезорге. — Это точно сказано. Надо бы записать.

— А я слышал, что русские ловят атомы сачками и расщепляют их, как орехи, с помощью кирпича, — пошутил подвыпивший полковник из ОКВ, на что Шелленберг вполголоса, без тени иронии, заметил:

— Возможно. Но если это так, полковник, то нам крышка.

Что касается Блюма, то для него день прошел как в тумане. Он дежурно реагировал на вопросы и делал все, что от него требовалось, но все мысли его, все желания летели в завтрашний день, туда, на Алек-сандерплатц, где в пока еще работающем кафе «Роза» он назначил свидание Эрне.

Эрна было вторым именем Мод.

Цюрих, Миттенквай, 6 августа

В своей просторной и вместе с тем уютной, богато и плотно обставленной сотнями вещей и вещичек квартире на Миттенквай, в халате, надетом на пижаму, всклокоченный после сна, Кушаков-Листов-ский самозабвенно занимался любимым хобби — клеил модель очередного самолета для заботливо выставленной в отдельном шкафу коллекции, которая насчитывала уже два десятка блестяще выполненных, аутентичных экземпляров крылатых машин, когда в дверь позвонили. Светлые брови Ку-шакова-Листовского удивленно взметнулись кверху. Кто бы это мог быть? В такую рань он никого не ждал в гости.

Сунув босые ноги в шлепанцы, с кисточкой и клеем в руках, он подошел к входной двери. Помялся немного, прислушиваясь, накинул цепочку и отпер замок.

На пороге стоял Чуешев. Широкая улыбка буквально заливала его круглое, простовато-добродушное лицо.

— Утро доброе, Дмитрий Вадимович, — на чистом русском языке произнес он. — Не ждали?

Потребовалось усилие воли, чтобы справиться с замешательством, однако детская растерянность в выражении лица Кушакова-Листовского сразу выдала его чувства.

— По правде сказать, не надеялся вас увидеть, — смущенно пробормотал он, снимая цепочку с петли. — Вы же сами сказали, что уезжаете. Проходите, пожалуйста.

— Благодарю. — Чуешев прошел внутрь, озираясь по сторонам. — Ого, да у вас, как в музее: картины, бронза. А это что на стене висит, лапти?

Пухлые губы Кушакова-Листовского дрогнули в горделивом изгибе.

— Да так, милые пустяки из семейного прошлого, — бросил он, приподняв подбородок. — Не помню, говорил ли я вам, что я дворянин в шестом поколении? Вот этот штабс-офицер Преображенского полка в каске из желтой меди с серебряной Андреевской звездой, — он торжественным жестом указал кисточкой на акварельный портрет, — мой прадед, храбрый участник войны с турками. А это, — он перешел к рыжему фото, на котором разместилась семейная группа, — наша фамилия в полном, так сказать, составе: дед, отец, бабушка — старый купеческий род. Кожевенная фабрика в Ораниенбауме — не слышали? — верфи, текстиль — все это мы, Кушако-вы-Листовские. У нас и в Москве было, да. Фамильный дом. Дача в Мацесте, имение под Вязьмой. Так и слышу: скрипят ступеньки, пахнет корицей — ах! У нас все это отобрали после восстания... Нет, я не жалею, — спохватился он, бросив быстрый взгляд в затылок Чуешева. — Ход истории неумолим. Меня радует, что дела моих предков служат новой России, что они востребованы, так сказать, в новом мире... А я думал, что вы уехали, господин. м-м... Хоппе.

— Обстоятельства изменились, — вздохнул Чуе-шев. — Пришлось вернуться.

— Так