Эпицентр - Дмитрий Николаевич Поляков-Катин

— Ну, Дмитрий Вадимович, — укоризненно покачал головой Чуешев.

— Молчу, молчу.

— А это что же вы, самолётики клеите? — Чуе-шев заинтересованно нагнулся к столу, на котором были разложены деревянные части фюзеляжа, металлические детали, наждачная бумага. — «Дуглас С-47», если не ошибаюсь?

Губы Кушакова-Листовского невольно растянулись в застенчивой улыбке.

— Да, знаете ли, балуюсь помаленьку. Видите, сколько уже собрал? Англичане придумали. «Скай-бирдс», не слышали? Хорошая фирма. Выпускает такие бумажные пакеты с деталями и инструкцией, как собирать. Занимательная история, я вам доложу, кучу времени забирает. Но я пошел дальше. Вот посмотрите.

Он снял с полки и осторожно выставил на стол модель советского истребителя И-16. Чуешев просиял:

— О, «ишачок».

— «Ишачок»? — удивился Кушаков-Листовский.

— Так мы его называем. Любовно.

— Забавно. Так вот, я сделал его сам, вот этими руками. И «Скайбирдс» здесь ни при чем. Они не выпускают советские модели. Представьте себе, сам выпилил части фюзеляжа, крылья. А сколько возни было с пропеллером, Боже мой!

— Замечательно, — похвалил Чуешев.

Кушаков-Листовский отступил на шаг и с посерьезневшим лицом тихо молвил:

— Мой скромный вклад в нашу победу.

Чуешев вежливо помолчал, глядя на модель истребителя, затем продолжил прогулку по квартире. Спросил между прочим:

— А где же ваша собачка?

В голове мелькнул и сразу улетучился вопрос: «Откуда он знает про собаку?»

— У соседа, — потупив взгляд, ответил Кушаков-Листовский. — Я, видите ли, сегодня вечером уезжаю на Женевское озеро. Хочу недельку побездельничать. Устал. Чувствую, пора, пора проветриться, расфасовать, так сказать, мысли по полочкам. Оно очень холодное, озеро, но если в нем искупаться, зиму проживешь без насморка. Я пробовал, действует. К тому же хочу отстоять вечерю в Крестовоздвижен-ском соборе. Это такая в общем-то небольшая церковь в самом центре города, возле озера. Я всегда, когда бываю в Женеве, непременно захожу в Кре-стовоздвиженский собор. Что-то вроде паломничества, да-а. Монастырей нет. Там у меня и батюшка знакомый.

Говоря это, Кушаков-Листовский размашисто перекрестился с поклоном на стену, сплошь увешанную православными иконами.

Чуешев понимающе покивал.

— Собственно, я к вам зачем. да вы садитесь, в ногах правды нет, — предложил он, удовлетворившись осмотром квартиры. — И я тоже сяду.

— Ах, да! Спасибо. — Кушаков-Листовский с преувеличенной поспешностью занял место в кресле и выжидающе уставился на Чуешева, губы которого не покидала любезная улыбка.

— Скажите, Дмитрий Вадимович, тот человек, который приходил к вам пару месяцев назад. как то бишь его?..

— Какой человек? — Пухлые щеки флейтиста покрылись слабым румянцем.

— Наш. — Во взгляде Чуешева проступил холодок, который на своей спине ощутил флейтист. — Наш человек.

— Я не знаю никакого человека. Ко мне никто не приходил.

— Полноте, Дмитрий Вадимович, не появился бы я у вас, если бы не срочная необходимость встретиться с ним. Постарайтесь вспомнить: он просил вас передать шифровку... да, точно, он просил вас передать шифровку, связанную с переговорами по проекту «Локи». Кстати, почему вы ее не передали?

— Я?.. — встрепенулся Кушаков-Листовский; под прямым взглядом ясных глаз Чуешева он смешался окончательно и раскис. — А как бы я ее передал? Радиста же нет. Исчез радист, арестован. Представляете, как я тут рискую?

— Вот в том-то и дело. Потому-то я и у вас. — Чу-ешев доверительно придвинулся ближе. — Нам небезразлична судьба наших друзей. Безопасность и еще раз безопасность. Ваш гость, он назвал пароль?

— Да, конечно.

— Как он вам представился?

— Лофгрен. Он представился Георг Лофгрен. Швед. Но в шифровке речь шла о ком-то по имени Баварец. Кличка, наверное. Он говорит по-русски, но с заметным акцентом.

Чуешев нахмурился, улыбка сошла с его губ. Немного помешкав, он спросил:

— Сможете воспроизвести текст шифровки?

— Смогу... Значит, так: «Переговоры по «Локи» будут продолжены в Цюрихе. Формат участников прежний. Баварец в игре. Положение стабильное. Ждет указаний». И всё.

— А еще, вы встречались с ним еще?

— Дважды. Он спрашивал насчет шифровки. Но что я мог ему ответить?

— Каким образом вы встречались?

— Один раз он сам пришел в парк, где я гуляю с собакой. Здесь, напротив дома. Там мы с ним и познакомились. По правде сказать, я просто был ошарашен — ведь давно никого не было. Я же тут, так сказать, совершенно один, наедине, так сказать, с гестапо. А второй.

— Да-да?..

— Еще при первой встрече он предложил на Центральном телеграфе оставить телеграмму «Оплату ваших услуг гарантирую. Лора» — до востребования. Он сам решит, как встретиться. Вот я и воспользовался.

— Зачем?

— Ну-у. как русский интеллигент, я волновался за него. Он очень подавлен. Хотелось его взбодрить — понимаете? — обнадежить как-нибудь.

— И это хорошо, Дмитрий Вадимович. Очень хорошо. Вам, конечно, известно, где он живет?

— Нет-нет, что вы, не знаю.

— А я по глазам вижу, что знаете.

— Ей-богу, где живет, не знаю. Вот вам крест. А вот где служит.

Чуешев энергично вскочил на ноги, взглянул на

часы.

— Вот что, — сказал он, — внизу у меня машина. Поедемте, покажете его место работы. А заодно по дороге расскажете, как он выглядит. Для вас, художника, это не составит большого труда. А я запомню.

— Что вы, что вы, — всполошился Кушаков-Листовский и тоже вскочил с места. — Я не могу. Никак не могу. Мне уезжать завтра, собираться надо. Вы уж как-нибудь без меня, товарищ. Хоппе.

— Господин, — поправил его Чуешев, подмигнув. — Господин Хоппе. Тут товарищей нет. Не правда ли?

— Поймите меня правильно, — не унимался Ку-шаков-Листовский, тоскливо заглядывая Чуешеву в лицо, — мне надо завершить кое-какие дела. Вечером ко мне зайдет дама, у нас репетиция.

— Поедемте, Дмитрий Вадимович, — твердо, так, что сопротивляться более не имело смысла, отрезал Чуешев, — это не надолго. К тому же собачку вы сдали, а вещички соберете вечером, вместе с дамой вашей. Переодевайтесь.

С видом провинившегося школьника Кушаков-Листовский обреченно поплелся в другую комнату, где стоял платяной шкаф.

В каком-то испуганном возбуждении он без умолку трещал всю дорогу: то вспоминал свое детство, проведенное в Москве, на Никитском бульваре, и какими вкусными были бублики в Филиппов-ской булочной, и как снег скрипел под ботинками, и как пел бас Шаляпина из окон музыкального училища Зограф-Плаксиной в Мерзляковском, и как славно было сушить грибы на