Дальний билет - Михаил Сидорович Прудников

Я спросил:

— Незнакомец в лагере никак не представился вам? Круминьш сделал вид, что удивлен:

— Разве я не говорил? Извините, волнуюсь… Конечно, представился. Он говорил, что Германию ошибочно считают стоящей на коленях. Что она жива и будет жить, даже если на время ей придется уйти в подполье. Что основные силы сохранены, и они будут действовать, действуют уже… Что недалек тот день, когда рейх возродится, чтобы не повторить прошлых ошибок, и снова пойдет на борьбу с коммунизмом… и тогда уже весь мир будет на его стороне. Он назвал себя представителем возрождающейся Германии.

— Позвольте, — сказал я. — Лагерь находился в американской зоне, его охрану обеспечивали американцы.

И вдруг представитель фашистской разведки свободно встречается и беседует с вами. Вам не показалось это страдным?

— Должно было показаться, — с готовностью согласился Круминьш. — Но он сразу объяснил, в чем дело. Он сказал, что действия тайных служб американцы считают внутренним делом немецкого народа и не препятствуют им. При этом он подчеркнул, что речь идет о тайных службах возрождения государства.

— Достаточно туманно, чтобы принимать всерьез, — сказал я. — Очевидно, он также говорил вам, что вовсе не представляет фашизм, что с фашизмом покончено, что он имеет отношение к новым силам, которые не повторят пути гитлеризма.

— Именно так, — подтвердил Круминьш, насторожившись.

— Знаете, — улыбнулся я, — есть такая игра. В продолжения. Кто-то, скажем, начинает рассказывать известную сказку, другой должен продолжить, потом третий. Если сказка достаточно известна, такое продолжение трудности не представляет и она будет рассказана до конца. Так и у пас с вами. Я вполне могу завершить вашу легенду без вашей помощи. Но у меня есть другое предложение. Давайте говорить другу другу правду — это самый короткий путь к тому, к чему мы должны прийти и к чему мы непременно придем. Сейчас мы расстанемся, чтобы у вас было время подумать. Но прежде я хочу сказать вам еще одну вещь. Ваша легенда построена по принципу «так может быть». Но так. к несчастью для вас, не всегда бывает. Мы хорошо знакомы с методами работы германских тайных служб и хорошо знаем их способы разработки легенд. И хотя в рассказанной вами сказке есть некоторые отклонения, знакомый сюжет уловить нетрудно. Чтобы не быть голословным, я сошлюсь на ваши слова о встречах с власовцами. Деталь эффектная, но неправдоподобная. Это могло иметь место в первые дни американского вторжения, но вы в это время находились в окрестностях Гифхорна…

Круминьш торопливо перебил меня:

— Может быть… может быть, у меня перемешалось действительное с тем, что я слышал в лагере от соседей по бараку… Вы же понимаете, в таком состоянии…

— Если мы будем принимать в расчет вашу забывчивость, — сказал я, — придется предположить, что и в остальном вы не в ладах с истиной. Я хочу, чтобы вы поняли — мы оба заинтересованы в правде. Признаюсь также, что для меня, в общем, не секрет, о чем вы сейчас думаете. Я представляю степень вашей тревоги и могу предугадать ваши попытки выскользнуть из сетей, которые вы сами для себя расставили. Но подчеркиваю — я готов помочь вам лишь в том случае, если вы будете искренни. А мне кажется, что без моей помощи вам не обойтись. Подумайте обо всем этом перед нашей следующей встречей.

Еще не закрылась за Круминьшем дверь, а я уже готовился к этой самой следующей встрече. Параллельно шли другие дела, и в их числе дело о мыле, подгонявшее меня больше других. Но надо признать, что пришлось еще не однажды встретиться с Круминьшем, прежде чем он заговорил по-настоящему. На этих встречах я сразу прекращал вопросы, как только улавливал в. ответах ложь. Тогда мы подолгу беседовали, если можно так сказать, «вообще» — о положении в мире, о судьбе народов и отдельных людей, о необходимости правды как способа бытия…

Круминьш понимал, что я жду от него какой-то важной информации, и в некотором смысле это было его козырной картой — он полагал, что, пока я не получил информации, ему обеспечено безбедное житье с трехразовым питанием, крышей над головой и постелью на ночь. Он боялся, что искренность приведет к тому, что по решению трибунала его судьба круто изменится. Не имея права давать ему конкретные обещания, я старался привести Круминьша к мысли, что полное признание в любом смысле облегчит ему душу, потому что человек — не животное, он не может существовать только ради хлеба и сна. В конце концов Круминьш сдался.

К этому времени мы уже знали его довоенную историю, и поэтому, когда он спросил, с чего начинать, я сказал, чтобы он начал с плена.

* * *

Их вели по раскисшей осенней дороге. Из-за моросящего дождя утро казалось сумерками. Злясь на непогоду, конвоиры вымещали это на пленных — падающих и отстающих расстреливали и бросали в кювет.

Круминьш шел в полузабытьи — первая его попытка объясниться с фельдфебелем, взявшим его в плен после полуторасуточного блуждания по лесу, кончилась ударом приклада в голову, и сейчас голова раскалывалась от боли, и в ней лишь увеличивался ужас, когда раздавался очередной выстрел в упавшего.

В основном в колонне были раненые. Иногда чье-то лицо казалось Круминьшу знакомым, но Цель в голове мешала сосредоточиться и рассмотреть сквозь сетку мелкого дождя, он опускал взгляд, шел один, ни с кем не разговаривая, не вступая в какой-либо контакт.

Раненые шли медленно, что дополнительно бесило конвоиров в их репликах Круминьш, понимавший по-немецки, слышал предложения расстрелять всю колонну, и его бывшие надежды найти приют у немцев рассыпались окончательно.

С момента отправки на фронт он стал ждать случая перейти к немцам — выросшая ненависть к Советской власти, казалось ему, могла быть удовлетворена, и он наивно полагал тогда, что тут же получит ферму в родной Латвии, а рядом построит сыроваренный завод. Случай помог Круминьшу — на участке, куда пришел их эшелон, шли упорные бои, в которых яростно сопротивлявшимся фашистам удалось добиться временного успеха, и брошенное в прорыв подразделение Круминьша оказалось в котле, из которого советские бойцы пробивались разрозненными группами. Ему удалось отстать от своей группы, он бросил винтовку и шел по лесу безоружный — на запад, рассчитывая сдаться первым встречным немцам.

Встреча состоялась на следующий день, и Круминьш, крича по-немецки: «Сдаюсь!» — остановился, поднял руки. Четверо солдат с фельдфебелем не спеша подошли к нему, разглядывали с любопытством. Он, опять-таки по-немецки, стал объяснять, что решил сдаться в плен и добровольно, но тут фельдфебель,