Потерянные души - Майкл Коллинз

Я приехал к Лойс еще до утра. Она не спала и сидела на кухне. На заднем фоне звучала кассета обогащения. Пит смотрел «Доброе утро, Америка». Лойс позвонила в Чикаго человеку, уцелевшему от Холокоста. Она нашла список в моем пальто, которое я у нее оставил. Он был рад продать.

Это было начало.

В десять часов история убийства-самоубийства мэра и Джин стала достоянием гласности. Старинный дом высоко на холме служил готическим привидением, на фоне которого сообщалось об их смерти, что придавало передаче привкус Старого Света.

Телевидение перешло к монтажу жизни мэра — он в одежде отца-пилигрима на своей автостоянке с индейками Дня благодарения; галантный Гомес Аддамс с тонкими усиками в торговом центре в ночь Хэллоуина; участник гонок на трициклах — его свекольно-багровое лицо, нелепая грузная фигура; он засовывает кулак целиком в рот во время избирательной речи в тот день, когда стал мэром, — камера подчеркивает то самоуничижение, которое требовалось для удержания власти в таком месте, как наш город.

Они также показали сцену, когда он, раскинув руки в широком жесте, стоит на собрании в поддержку команды и представляет Кайла Джонсона, другую трагическую фигуру этой истории. Камера поймала и могучее телосложения Кайла, и его неправдоподобную красоту — сочетание, встречающееся лишь изредка.

Голос поведал о молниеносном взлете и падении Кайла, о печальной иронии его причастности к наезду. Кульминационным был кадр, изображающий Кайла и Черил как возвращающихся с триумфом короля и королевы — с резкой переброской в абортарий, где побывала Черил, а затем к ее машине, извлекаемой из реки. Затем показали труп Кайла, который вывозили из школы на каталке, и камера вернулась к шпилям старинного дома мэра на фоне темной гряды туч.

Это подавалось как аллегория, высокая трагедия глухого городишки, одна из историй, в которой погибли все главные персонажи. С высоты дома мэра городок выглядел унылым, лишенным жизни; мэрия — анахронизм среди заброшенных складов у темного шрама реки.

Город отодвинулся от своего центра, перебрался на двадцать миль к полосе кровоточащих неоном ресторанов и кафе, которая выглядела чем-то вроде трапа, ведущего к межзвездному кораблю-матке — массивному, увенчанному куполом торговому центру, стоящему среди занесенных снегом полей. Он обслуживал все окрестные городки.

Камера отыскала там жизнь и ранним утром: старичье в тренировочных костюмах и кроссовках трусило вокруг торгового центра, нового Чистилища, оправляясь после инфаркта или перелома бедра, радикальной мастэктомии или операции по поводу рака прямой кишки, — выпотрошенные и залатанные люди, выжившие вопреки биологии и возрасту. Репортер интересовался их мнением о том, что произошло, но они даже не останавливались, они слушали стук своего сердца, поглощенные самым важным — собственным выживанием.