Белая ночь - Дмитрий Вересов

Стас и его жена Вика-Брюнхильда работали дворниками, а их квартира была дворницкой.

В единственной комнате ничего не было, кроме двухэтажной кровати. Впрочем, здесь не жили, а только спали. Все вещи вперемешку с дворницким инструментом размещались в коридоре.

А люди обитали на кухне: пили, курили, беседовали ночи напролет, играли на странных музыкальных инструментах, пели горлом, занимались древнеегипетской йогой фараона Эхнатона…

Утром кто-нибудь выходил во двор с метлой и совком. Причем, это не обязательно был один из супругов. Гораздо чаще их работу выполняли заночевавшие гости. Делали это они для разнообразия, по доброте душевной, а также опасаясь, что нерадивых дворников ЖЭК попросит со служебной площади, и тогда пропадет хорошее место между Моховой и Фонтанкой, куда можно запросто завалиться в любое время суток, где нет вопросов и ответов, а есть радушие, переходящее в равнодушие. Что еще человеку надо?

В первый же вечер Кирилл почувствовал себя почти счастливым. Они пили со Стасом портвейн, говорили про все на свете, почему-то скатываясь на Гоголя и Достоевского, а Брюнхильда мазала по небольшому холсту масляной краской, иногда спрашивая их мнение.

— Ну и хрен с этой армией, — стучал стаканом Стас. — Я не говорю про государство, мне до него нет никакого дела. Я про человека, отдельную личность. Может, кому-то она нужна, армия, вооруженные силы страны, для каких-то целей?

— Генералу нужна, чтобы солдаты построили ему дачу, — отвечал Кирилл, плохо улавливая идею Стаса, вообще уже плохо соображая, но чувствуя себя при этом замечательно. — Прапору, например, чтобы упереть побольше с вещевого или продовольственного склада.

— А солдату? Я про нормальных людей говорю, а не про законченных уродов… Гениально, Брюнхильда! Заброшенность, покинутость у тебя получается. Да! Вижу!..

— Солдату не нужна такая армия, если он не садо и не мазо.

— Ты лучше подумай, — Стас тряс своим пшеничным хвостом, как бегущая рысью лошадь. «Гоголи у вас как грибы растут». Это Белинский сказал спросонья. Достоевский и был таким грибом Гоголя. Ты читал «Двойник» Федора Михайловича?

— Читал, — соврал Кирилл.

— Хорошо. Там, в коридоре, найдешь потом.

Там у нас весь Достоевский под ватником отдыхает… Так вот, Достоевский был грибом Гоголя и не больше того. Тянулся за ним, завидовал, думал, «Двойник» лучше «Мертвых душ».

— Лучше, — согласился Кирилл.

— И близко не лежал. Хоть «Двойник», хоть «Тройник», а выше Гоголя было ему не прыгнуть, грибница мешала. Что надо было делать?

— Чернышевский, — вспомнил Марков. — Сон с Верой Павловной. Надо было ему спать с Верой Павловной…

— Надо было оторваться от грибницы. Понимаешь? А как это сделать?

— Отрывать грибницу нельзя, — пояснил Марков. — Меня дед учил. Надо ее срезать.

— Да. Дед — молодец… Так лучше, Брюнхильда! Ты — гений!.. Достоевскому — каторга. Как отрезало! Вернулся другим писателем. Там — Гоголь, а там — Достоевский. Ему каторга была до зарезу нужна. Благодаря каторге он и стал гением. А кому-то нужна наша долбаная армия с дедовщиной.

— Мне нужна?

— Может, и тебе нужна, — Стас разлил остатки портвейна из последней бутылки.

— Я бы лучше на каторгу с Федором Михайловичем, — сказал Кирилл.

Кирилл спал на втором этаже супружеского ложа, Стас с Брюнхильдой на первом. Кириллу плохо спалось на новом месте. Сначала мешал выпитый портвейн, от которого по плывущей комнате бежали мысли, образы и никак не могли остановиться. Потом на первом этаже послышался мужской храп и одновременно чье-то активное дыхание. Даже здорово пьяного Кирилла это заинтриговало.

Он свесил голову вниз и в свете уличного фонаря, свет которого свободно проникал через окно без занавесок, увидел забавную картину. Стас мирно спал, вытянувшись во всю свою длину. Бодрствующая Брюнхильда самозабвенно прыгала на нем, шумно дыша. В этот момент Стас, общавшийся одновременно с двумя богами — Морфеем и Эросом, громко захрапел, и Брюнхильда тоже простонала, запрокинув голову. Совсем рядом со своим лицом Кирилл увидел огромные стекла очков, отбрасывавшие свет фонарей, и повалился на кровать, сотрясая беззвучным смехом всю двухэтажную конструкцию.